Новруз
Шрифт:
— Э-э, как много слов ты произносишь, сестрица! Пока их выслушаешь, день окончится, а дело наше не терпит промедления.
— Что так? — все еще радуясь приветливости хозяина, спросила матушка. — Есть ли дело быстрее остра и горячее огня?
— Есть! Наше дело горячее огня. Праздник приближается.
Тут матушка несколько поостыла. Упоминание о празднике было явно преждевременным.
— Какой праздник?
— Какой бывает праздник, когда в доме девушка на выданье?
— Свадьба, значит?
— Не
Снова повеселела матушка: если с ней хотят посоветоваться, то дело, видно, еще не решено.
Вместе с Захидом-бобо она прошла на террасу и опустилась у сандала.
— Не ошиблась ли я, подумав о вашем будущем зяте, — сказала матушка. — Ведь не безразлично отцу, кто возьмет в жены его дочь.
— Не ошиблась, — кивнул Захид-бобо и тоже присел к сандалу. — Кто не знает твоей мудрости, Рахат? Ничто от тебя не скрыто.
— А если не ошиблась, то назову причину, ради которой пришла. Лучше меня свахи не найти, как и не найти зятя лучше, чем мой Манзур.
Лицо Захида-бобо из приветливого стало злым и брезгливым. Губы скривились, глаза вспыхнули гневом. Он превратился в того сердитого петуха, который норовит сразу клюнуть кого-нибудь. И он клюнул матушку.
— Видно, поторопился я, назвав тебя мудрой. Что толковать о женихе, который уже назван? Или не слышала, о ком говорят в махалле?
— Слышала, да не поверила, — ответила матушка.
Еще сердитее стал Захид-бобо, вскинул руки и принялся махать ими, как крыльями.
— Отговаривать меня пришла! Так не трать попусту слов. Сколько свах сюда ходило, калитка с петель едва не сорвалась, а Зухру никто не увел. Иная судьба ей определена.
— Значит, отказываете моему сыну?
— А-а, бестолковая женщина! Или мало намеков было тебе высказано. Не жениха я ищу, а советчика, кто бы помог лучше обделать вес это дело со свадьбой.
Подняться бы надо матушке после такого признания Захида-бобо, вроде бы выпроваживал он нас, да но хватило, должно быть, у нее решимости, ну и закон учтивости, о котором она постоянно напоминала мне, не допускал нанесения обиды старому человеку, к тому же еще хозяину, однако огорчение ее было столь велико, что скрыть его она не смогла.
— В советчики я не гожусь. На чужой свадьбе могу быть только стряпухой. Двух рук моей сестрицы небось не хватит для сорока очагов, которые зажгут к празднику.
Не заметил чужой обиды Захид-бобо, чужое для него не существовало, о своем лишь думал.
— До очагов далеко, Рахат. Тут заботы поближе: как бы мне не продешевить с калымом. Дочь отдаешь замуж одни раз — один раз и калым получаешь.
— Вы-то все уже на весах взвесили, — съязвила матушка. — Говорят, чаша жениха должна
— Это верно, — закивал головой Захид-бобо. — А вот на сколько перетянуть, не знаю.
Он ладонями стал показывать положение весов, поднимая поочередно то правую, то левую. Правая, видимо, относилась к жениху, потому что арваххурда опускал ее все ниже и ниже. Глаза у него при этом блестели как-то особенно. Слишком низко боялся опустить и в то же время очень хотел этого.
— На сколько, Рахат? — спрашивал он матушку, и ладонь его дрожала, словно чувствовала тяжесть золота, которого еще по было.
— На сколько?
— Вы бы спросили у дочери. Не вам, а ей жить с мужем.
— Э-э, что она понимает. Выберет хоть босоногого, лишь бы пел песни. Твой Манзур ей подходит, он ведь тоже больше двугривенного в бельбаге не носит.
— Он кузнец, — с достоинством произнесла матушка.
— Ха, будто кузнец кует золото! Из железа и меди только пятаки и получаются. А о медных пятаках нам говорить недосуг. Так, на сколько должна перетянуть чаша жениха, Рахат?
— На сколько тяжел жених.
— О том и думаю… Что болтают на базаре? Велик ли кошелек торговца сладостями? Сафар твой, наверное, знает ему цену.
— В кошелек халвачи никто не заглядывал, — пожала плечами матушка. — Только называют сына халвачи «ножом базара». Удачлив он в торговых делах.
— Вот-вот, значит, тяжел его кошелек, — заволновался Захид-бобо и торопливо потянул правую ладонь вниз. — Не продешевить, не продешевить… Мудрая ты, Рахат. Все знаешь, все видишь…
— Сестре моей вы хоть сказали о своем решении? — спросила матушка грустно. — Как-никак она Зухре матерью приходится.
— Вот ты и скажи… Пусть поплачет.
— Вам золото, а ей слезы.
— Так богом указано: слезы женщины орошают грешную землю.
Говорить о законах жизни Захид-бобо был мастер. Коран и шариат знал хороню. Иногда и сам за бога и муллу решал, каким должен быть этот мир, в котором мы все жили.
Слезы своей сестрицы в самом деле увидела матушка, когда мы простились с Захидом-бобо и вошли в женскую половину. Там уже знали, кто будет женихом Зухры; и многое другое знали, что способно повергнуть в отчаяние.
Матушка сколь могла утешила сестру, хотя и у самой набегали на глаза слезы.
— Судьба, видно, что ж тут убиваться. Примем ее…
Так окончилась история с поклоном Захнду-бобо. Кроме огорчения, ничего не принесла она матушке. Но суждено было брату войти в дом арваххурды женихом — вошел сын торговца сладостями. Немалые деньги отдал он за красавицу Зухру. Сколько именно, никто не знал, потому что перешли они из рук в руки без свидетелей. А когда перешли, никто уже не видел их и. значит, не считал.