Новоорлеанский блюз
Шрифт:
Описывая художества своего отца, Сильвия невольно повышала голос, и немногочисленные клиенты бара ирландца Тони поворачивали головы и подолгу смотрели на красивую женщину с лицом цвета кофе и молодого белого парня. А когда она четко произнесла слово «черножопый», они опустили головы, склонившись над своими стаканами и триктраком Джим, видя это, рассмеялся.
— Вы произвели хорошее впечатление на присутствующих.
— Да? Но он именно так и говорил, — словно оправдываясь, сказала Сильвия и сама рассмеялась. —
— А кто был вашим настоящим отцом? — спросил Джим.
— Не знаю.
— Но мать ведь что-то говорила вам об этом?
— Она всегда утверждала, что была верной женой. До самой смерти. Мы не виделись с ней почти двадцать лет а когда встретились, она повторяла то же самое, уже лежа на смертном одре. «Сильвия, ты должна мне верить. Я никогда не спала ни с одним мужчиной, кроме твоего отца Призываю Пресвятую Деву в свидетели». Вот что она тогда сказала.
— И давно она умерла?
— Почти шесть недель назад.
— Я вам сочувствую.
— Спасибо. Да она в принципе и не была мне матерью. Быть матерью — это нечто большее, чем родить,вы же это понимаете. Это намного больше. Клянусь, будь у меня дети…
Сильвия вдруг замолкла. Только что сказанное, казалось, было камнем на ровной дороге, о который она споткнулась.
— Если бы у меня были дети, я была бы им настоящей матерью; кормила бы, поила, рассказывала бы на ночь сказки, заставляла бы чистить зубы. Вы не можете…
Она вновь запнулась. Когда она говорила, в ее голосе слышалась какая-то нервная хрипотца. Было похоже, что мысли ее текли свободно и непринужденно, а вот ее рассудок всячески старался сдерживать этот поток.
— Вы знаете, я почти уверена, что мать меня ненавидела. Так же как и отец, который толькочто не говорил об этом вслух. Я видела ненависть в ее глазах. Мы не виделись с матерью почти двадцать лет, но и после этого в ее глазах я видела то же самое.
Сильвия вытянула вперед руку, положив ладонь на стол тыльной стороной кверху, словно предлагая рассмотреть линию жизни Джим оставил этот жест без внимания, а может, сделал вид, что ничего не замечает. Он лениво помахал рукой, подавая сигнал Тони, стоявшему за стойкой, а потом, подняв брови, вопросительно посмотрел на Сильвию.
— Хотите еще выпить? — спросил он.
Сильвия покачала головой. Зажав картонную подставку между пальцами, она двигала ее туда-сюда по столу.
— Еще один нигерийский гиннес! — крикнул Джим, обращаясь к Тони, а затем снова повернулся к Сильвии. — Итак, на чем вы остановились?
— Это
Сильвия, наклонив голову, начала рвать картонную подставку на узкие полоски, похожие на сухарики, которые макают в сваренное всмятку яйцо. Ее лицо выражало чрезвычайную сосредоточенность — словно она решала сейчас самую сложную задачу из всех, какие есть на свете, — но мысли ее были где-то далеко. Джим, наблюдая за ней, понял, что она целиком погрузилась в свою историю и он для нее сейчас не существует.
— Итак, — повторил Джим. — Итак, чего ради вы ищете брата своего дедушки?
Пальцы Сильвии, складывающие фигурку из полосок картона, замерли. Судя по выражению ее лица, она не решила, заниматься ли ей и дальше оригами или продолжать рассказывать о себе.
— Это долгая история.
— Так расскажите.
— Вам хочется слушать?
— Конечно.
— Вы действительно хотите слушать меня? Повторяю, это длинная история.
— Да. Я хочу слушать. Расскажите, прошу вас.
— Хорошо. Как я уже сказала, это долгая история, и я узнала большую ее часть, только когда снова встретилась с матерью. Конечно, я и до этого знала кое-что, но это были какие-то обрывки, намеки — ни мать, ни отец не любили говорить о прошлом Вы понимаете, что я имею в виду? Они смотрели на меня так, будто я носила в себе какую-то тайну, которую им необходимо было раскрыть. При этом они вели себя так, словно нормальный разговор со мной может чем-то запятнать их. Почтипо поговорке: «Детей должно быть видно, но не слышно». Черт бы их побрал! Меня не должно было быть видно, меня не должно было быть слышно, я не должна была ничем выдавать своего присутствия, раз это было для них непереносимо. Я…
— Прошу вас, начните с начала, — прервал ее Джим.
— Что?
— Прошу вас, начните с начала и расскажите мне всю вашу историю.
— С начала? Хорошо. — Сильвия провела кончиком языка по губам. — Не будете возражать, если я возьму еще сигарету? Вообще-то я не курю, но о том, что я собираюсь вам рассказать, я говорю нечасто.
— Пожалуйста, вот сигареты.
Сильвия зажгла сигарету и глубоко затянулась. Она оперлась ладонями о стол, устроилась поудобнее на стуле и заговорила ровным монотонным голосом словно ей было абсолютно безразлично то, о чем она рассказывала.
— Моя мать и мой отец были итальянцами и жили в Нью-Йорке. Понимаете, типичными долбаными нью-йоркскими итальянцами; оба из больших католических семей, которые собираются за обедом вокруг громадного стола, обязательно покрытого скатертью в красную клеточку, и поглощают огромное количество макарон. Я не могу ручаться за то, что в их семьях дело обстояло именно так, но так я себе это представляла. Понимаете, что я имею в виду?