Новоорлеанский блюз
Шрифт:
Откинувшись на спинку стула, Сильвия затянулась сигаретой. Уголком глаза она заметила пробирающегося к ней Джима. Она наблюдала, как он прокладывает себе путь, натыкаясь то на багажные тележки, то на бегающих по залу малышей, непрерывно восклицая то «оппаньки!», то «Простите, ради бога!», как это обычно делают вежливые, но неуклюжие люди, оказавшиеся в толпе. Это ее рассмешило. На нем все еще были эти идиотские солнцезащитные очки, с которыми он не расставался с тех пор, как почувствовал вкус к джазу. Ей бы следовало снова поговорить с ним о джазе, а заодно и об очках.
— Привет, ма! — весело обратился к ней Джим, целуя ее в лоб.
Джим продолжал упорно называть ее «ма», даже после того, как она сердито выговорила ему за столь бесцеремонное выставление напоказ их отношений.
— Люди и впрямь подумают, что я твоя мать, — сказала
— Вот уж сомневаюсь, — сказал он, — особенно если посмотрят на твое лицо цвета кофе.
— Такое тоже возможно, — парировала она.
Джим, усевшись напротив, с торжественным видом предъявил ей два посадочных талона в салон первого класса.
— Первый класс? — изумилась Сильвия. — Твоя тактика сработала?
— Лучше, чем всегда, — хвастливо ответил он. — Неужто тыдо сих пор не поняла, кто я такой? Эта дама, билетный диспетчер, прочитала мне целую лекцию о важности самооценки. Обрушила на меня все, что вычитала в нескольких руководствах по этому вопросу. Она не менее получаса мучила меня, доведя почти до обморока. В конце концов она настолько расчувствовалась, что поместила нас на самые лучшие места в первом классе.
Сильвия пристальным взглядом посмотрела на своего партнера, свою вторую половину, своего бойфренда… да какая разница, кто он… и вновь подумала, что он совсем ребенок, все еще восторженный ребенок. Джим еще не отдышался, и его впалая грудь высоко поднималась и опускалась в такт частому дыханию, а на бледных щеках горел легкий румянец. Вот так всегда с Джимом, не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать. Подобное чувство она испытывала, когда пела блюз, и сейчас вдруг вспомнила о том, что произошло на последнем уроке. Она пожаловалась учителю на затруднения при пении одной из мелодий, и он, усадив ее, принялся за объяснения.
— Большинство мелодий гармоничны, — сказал он. — В них есть цельность, они однородны, как яблочный пирог или мороженое. Но джаз!.. Джазовые мелодии противоречивы — в них есть и сладость, и горечь. Они труднее, но зато в них больше остроты. Если хотите для себя легкой жизни, пойте Ллойда Веббера [131] или Гильберта [132] и Салливана [133] . Но если вам не хочется преснятины, тогда вы должны понять суть диссонанса.
131
Andrew Lloyd Webber (род. в 1948) — английский композитор, автор популярных мюзиклов и рок-опер. Лауреат трех премий «Грэмми», премии «Оскар» за песню к кинофильму А. Паркера «Эвита».
132
William Gilbert (1836–1911) — английский либреттист, известен созданием комических опер, написанных совместно с композитором А. Салливаном.
133
Arthur Sullivan (1842–1900) — английский композитор, автор популярных оперетт. Наиболее известны «Микадо», «Пираты из Пензении».
На самом деле (а может, и нет) Сильвия прекрасно понимала, что такое диссонанс если не в музыке, то в жизни, поскольку ее жизнь была в высшей степени дисгармоничной. Но сейчас именно Джим Туллоу был той самой пикантной приправой, придающей тому, что она пела, ту глубину и остроту, которую невозможно зафиксировать в нотной записи.
«Сладость и горечь, — снова вспомнила она. — Сладость и горечь».
Сильвия встала и поставила ящик на стол.
— Что это? — удивился Джим. — Тот самый артефакт?
— Это история.
— История? С маркировкой «Осторожно! Хрупкий груз!»?
— А ты что думал? — состроив язвительную гримасу, ответила Сильвия и, прежде чем Джим раскрыл рот, профессионально поцеловала его в губы, так чтобы он сохранил воспоминание об этом поцелуе до того момента, пока не удостоится следующего. Ей нравился его запах, запах мужчины, в котором присутствовало что-то не по-мужски нежное. Ей нравилось касаться губами его тонких губ, дрожавших от ее прикосновений, нравился его нервный язык, пробегавший по ее зубам. Она любила его тело, такое сладкое, что его хотелось съесть.
Она
— Спасибо, ма! — выдохнул он. — Ну что, пошли?
— Куда?
Джим жестом актера-трагика указал в сторону накопителей для отбывающих пассажиров.
— В Африку! — провозгласил он. Его солнцезащитные очки съехали с кончика носа, явив Сильвии широко раскрытые наивные глаза.
Сильвия смотрела на него. Лицо ее было непроницаемым, секунду она молчала; такое молчание и такая непроницаемость появляются, если чувства подавлялись и сдерживались почти полвека. Вдруг она едва заметно улыбнулась и пожала плечами.
— Конечно, — сказала она. — Почему бы и нет?
Они, держась за руки, пошли по проходу, над которым висел указатель «На посадку»; некоторые люди поворачивали головы им вслед и смотрели на эту необычную пару, гадая про себя, кем они приходятся друг другу.
Кода: О нерассказанных историях
Гарлем, Нью-Йорк, США, 1926 год
Что представлял собой Гарлем в 20-х годах прошлого века? Беспорядочное и шумное людское сборище, гудящее, словно пчелиный улей в пору медосбора. Люди, срываясь с различных насиженных мест, прибывали туда тысячами и, растворяясь в этом удивительном месте, образовывали особый гарлемский конгломерат, причем процесс ассимиляции происходил быстрее, чем вновь прибывшие узнавали, что такое Ленокс-авеню [134] . Но люди здесь и исчезали — возвращались туда, откуда приехали, а то и отправлялись в забитые мусором сточные канавы или на дно Гудзона с парой камней, привязанных к ногам, — и никого это не волновало. Потому что, если у тебя нет шансов занять достойное место в Большом Яблоке [135] , знай, что сзади тебя стоит огромная очередь желающих испытать судьбу. Чернокожие называли друг друга «братьями». Белые объясняли это тем, что встречи, знакомства и проворачивание дел происходили у негров в таком быстром темпе, что никто не утруждал себя тем, чтобы запоминать имена. Как бы то ни было, можно точно сказать, что нигде в мире, ни в одном городе, ни в одной стране, ни до, ни после не было такого района, который можно было бы сравнить с Гарлемом того времени. Некоторые говорят, что это было в полном смысле слова забытое Богом место. Другие уверяют, что Бог там присутствовал, но был в таком же смятении, как и все остальные. А поэтому нечего удивляться тому, что история беззубого Сони растворилась там, как капелька дождя, упавшая в океан.
134
На этой улице располагалось и располагается сейчас множество ночных клубов и ресторанов, где можно «вживую» послушать знаменитые американские блюзы и джаз, например «Lenox Lounge» (288, Lenox Avenue).
135
Прозвище Нью-Йорка, возникшее в 1920-х годах в Гарлеме, когда в джазовых композициях на все лады повторялась присказка о яблоках, которых всегда полно на яблоне, а вот Нью-Йорк — это самое большое яблоко, единственное и неповторимое.
Истории бывают самых разнообразных форм, размеров и стилей — они как наряды, висящие на вешалках и предназначенные для примерки, от облегающих до свободных; от жизнерадостно-пестрых до уныло-серых, — благодаря своему разнообразию они то входят в моду, то выходят из моды, не подчиняясь никакому общему закону. Но необходимо признать, что некоторые истории оказываются более жизнеспособными, чем другие. Некоторые истории продолжают жить (чем мы в основном обязаны тем, кто сохраняет их, а не чему-то особенному, в них рассказанному), в то время как другие истории искажаются и переосмысливаются, многие вообще умирают и уходят в небытие вместе с их героями. И как это ни печально, именно такая судьба была уготована истории Сони. Основная причина этого заключается в том, что Соня не был музыкантом; друзей, кроме Лика, у него не было; потомков не было тоже. И, в отличие от Лика, он не оставил после себя даже помятого корнета, подобного тому, что хранится в наши дни в маленькой лондонской квартире, начищаемый до зеркального блеска внучкой, о существовании которой Лик так никогда и не узнал.