Новобранцы
Шрифт:
Автобус остановился около приземистой кирпичной казармы. Дыша друг другу в затылки, мы стали выбираться наружу. После шестнадцатичасовой тряски ноги у всех гудели. Мы побросали вещмешки на траву возле крашеного известкой бордюра и принялись ходить, приседать, ругаться и интересоваться у Али насчет воды.
– Воды нет, - объявил майор.
У входа в казарму за нами наблюдали плотные русские парни с наглецой в глазах. Незнакомая кавказская речь их очень огорчала. Особенно когда мы ругались. А еще нас было слишком много, и мы тоже умели смотреть с наглецой, чем огорчали их еще больше.
Хаш не
Товарищ майор потребовал, чтобы мы встали в две шеренги перед автобусом. Никто не понимал, как это делается. Али как сержант начал объяснять, что такое шеренга и как ее рожать, но многие притворялись, что не понимают его, - он до сих пор не отрезвел, и речь его чем-то походила на шипение Дональда Дака. Русские солдаты мерзко хихикали у входа в казарму. Товарищ майор выжидающе молчал. Хаш попросил у него разрешения отойти - его тошнило. Майор сказал ему, чтобы оставался в строю.
Тут из автобуса выскочил разъяренный водитель и начал допытываться, кто наблевал в салоне. Русские схватились за животы.
– Может, он там поскользнулся, - озабоченно предположил Бесик.
Не услышав ответа на свой вопрос, водитель обратился за помощью к товарищу майору. Майор исчез в автобусе, а когда вышел, на его лице можно было прочитать все, что он о нас думает.
– Свиньи и то чистоплотнее, - выдавил он.
Русские уже ржали. Рижий, жизнерадостно сияя, поведал историю о том, как они с отцом кастрировали взрослого хряка, а когда развязали и отпустили, тот отыскал в тазике свои семенники и слопал. Рассмеялись все, кроме майора и водителя.
– Вам и до этого недалеко, - сказал майор брезгливо.
– Я вообще не при делах, - сказал Рижий.
– Я - непьющий.
– А кто пил?
– спросил майор.
– А где запачкано?
– На задних сиденьях - где!
– Омае (Здесь: вот и... (Осет.)) ищите тех, кто был на задних сиденьях!
Майор шумно выдохнул через раздутые ноздри.
– Так, - сказал он.
– Если никто этого не делал, в казарму не войдете.
Поднялся возмущенный гул.
– Мне-то все равно, - добавил майор издевательски спокойно.
– Я сейчас пойду в общежитие, приму душ, позавтракаю - и баиньки...
– Кто наблевал, сознайтесь!
– закричал Руха, и сейчас же принялись кричать остальные:
– Хетаег, дае фарсмае чи уыди? (Хетаг, около тебя кто сидел? (Осет.))
– Я спать хочу!
– Не могли в пакет стругануть?
– Маесты каенын уже! (Я уже злюсь! (Осет. с русск. вставкой.))
– Борщнул кто-то!
– Да это Али, по-любому!
Как водится, причастные к инциденту кричали громче остальных. Все знали, кто именно пировал на задних сиденьях, но тыкать пальцем никто ни в кого не торопился. Заставить убирать осетина при посторонних, пусть даже за собой, не так просто, это я знал еще на гражданке... В конце концов в автобус затолкали двух русских (с нами их ехало трое), которым не повезло сидеть недалеко от места происшествия, и они навели там чистоту. И не только там, но и по всему автобусу. Вынося пухлые пакеты с мусором, наши боевые
Убедившись, что до Дагестана доехали все, товарищ майор великодушно разрешил нам войти в казарму. Там мы сразу же кинулись на поиски воды. Майор не соврал - воды и впрямь не было. Солдатик, стоящий на низком деревянном постаменте возле небольшой тумбы, сообщил нам, что воду дадут только в час дня.
– А ты кто?
– спросил его Хаш.
– Дневальный, - просто ответил солдатик.
Его сейчас же обступили.
– Тот самый? Дежурный, на выход? Рота, подъем?
– Ага, - сказал солдатик.
Всех пробило на хи-хи.
– А это...
– сказал Хаш, - вы не должны нас встречать? "Духи, вешайтесь!" - или как там?
– Так вы ж не к нам едете, - благодушно улыбаясь, отозвался солдатик.
– А делаете вообще?
– допытывался Хаш.
– Конечно, - гордо ответил солдатик, отчего все расхохотались. Солдатик с важным видом начал описывать процесс перехода из "запаха" в "духа", но я ушел искать кровать.
На кроватях тут и там дрыхли русские. Наверное, отсыпались после нарядов. Удушливо, до слез, воняло ногами, хотя на дворе было утро понедельника. Новоиспеченные срочники растолкали ближайших солдатиков и вежливо так спросили, где можно поспать.
– Где свободно!
– был ответ.
Начался поиск свободных мест. Их оказалось гораздо меньше, чем надо было. Я занял верхнюю койку у окна в одном из отделений, на которые была разделена казарма, и ушел на поиски сортира, а когда вернулся, койка моя была уже занята. Я сделал вид, что место не мое, и нашел себе новое, чуть ли не последнее. Нужно было срочно отдохнуть. Я запихал вещмешок и берцы под нижнюю койку и вырубился, как только принял горизонтальное положение.
Но выспаться не удалось. Через какой-то мучительно короткий промежуток времени противный голос выдернул меня из блаженного изнеможения:
– Ботлих, па-а-адъем!
Ботлих, подумал я сонно. Значит, никакой не Бодкин. Али, чертов Дональд Дак... Я заставил себя отлепить щеку от сальной подушки, встал и машинально принялся натягивать берцы на босые ноги. Потом вспомнил про тапки, но расшнуровываться было лень. В глубине казармы Хаш вопрошал рассерженно: "Какая сука крикнула "Ботлих, подъем!"?"
Как я понял впоследствии, явился начальник казармы и разругался с нашим майором на том основании, что он, майор, впустил в его, начальника, казарму своих засранцев. Вдобавок те парни, которым не хватило мест, просто вытолкали с ближайших постелей их законных, но безвольных хозяев и улеглись сами. Лысого начальника с четырьмя звездами на погонах это бесило даже больше, чем своеволие нашего майора.
Короче, нас вытурили на улицу.
Майор, который тоже, видимо, не выспался, приказал нам становиться в две шеренги, но мы опять не поняли, как это. Он спросил, где Али, но никто не знал. Майор кивнул каким-то своим мыслям и, сверяясь по листочку, принялся за перекличку. Мы так и стояли перед ним раздробленной, то и дело зевающей кучкой, он называл фамилию - обладатель фамилии хрипло якал в пространство. Много фамилий было произнесено неправильно, и майор честно извинялся и поправлялся. Черт поймет этого человека - он явно был от нас не в восторге, а все равно извинялся.