Новеллы

Эса де Кейрош Жозе Мария

Улисс хмуро и осторожно уклонился от нежной ласки божественных рук.

— Поклянись… Поклянись, богиня, чтобы мою грудь наполнила, подобно молоку, приятная уверенность!

Она воздела свою прозрачную руку к небу, где живут боги:

— Клянусь Гейей, и небом, и подземными водами Стикса, клянусь самой страшной клятвой, какой могут клясться бессмертные, что я, о царь людей, не жажду ни твоей нищеты, ни твоей гибели!

Храбрый Улисс глубоко вздохнул. Засучив рукава туники и потирая крепкие руки, он спросил:

— Где топор твоего прославленного отца? Укажи скорее мне те деревья, о богиня! День короток, а работы много!

— Успокойся, жаждущий бед человеческих! Не торопись. Мудрые боги уже решили твою судьбу. Пойдем в прохладный грот, тебе необходимо подкрепиться… А завтра, как

только розоперстая Эос заиграет над миром, я отведу тебя в лес.

III

То был час, когда все смертные и боги садятся за стол, где ждет их обильная пища, забвение забот, блаженный отдых и любезная, услаждающая душу беседа. Не заставив долго себя упрашивать, сел Улисс на скамеечку из слоновой кости, которая еще хранила аромат тела Меркурия. И тут же нимфы, прислужницы богини, поставили перед ним пироги, фрукты, дымящееся нежное мясо и отливающую серебром рыбу. Восседая на троне из чистого золота, богиня приняла из рук досточтимого стольника блюдо с амброзией и чашу с нектаром. Калипсо стала вкушать пищу богов, а Улисс — превосходную пищу смертных. Совершив щедрое жертвоприношение голоду и жажде, прославленная Калипсо, подперев свою голову розовыми перстами и задумчиво глядя на героя, обратилась к нему со следующей речью:

— О Улисс, хитрейший из хитрых! Ты жаждешь вернуться к смертным на свою родину… Ах! Если бы ты знал, как знаю я, что ждет тебя в пути, прежде чем глаза твои увидят скалистые берега Итаки, ты бы остался здесь, в моих объятиях, обласканный, ухоженный, сытый, одетый в тончайшие ткани, и никогда бы ни богатырская сила, ни тонкий, изощренный ум, ни красноречие не покинули бы тебя, потому что я сообщила бы тебе свое бессмертие… Но ты только и думаешь о своей смертной Пенелопе, которая живет на суровом острове, покрытом дремучими лесами. Меж тем я ничем не уступаю ей: ни красотой, ни умом; и более того, смертные рядом с бессмертными — все равно что чадящие светильники рядом с чистыми звездами…

Красноречивый Улисс погладил свою жесткую бороду, потом, вскинув руку, как обычно делал на ассамблеях царей под сенью высоких кораблей, стоящих у стен Трои, сказал:

— О достойная Калипсо, не гневайся. Я знаю, что Пенелопа уступает тебе и в красоте, и в мудрости, и в величии. Ты, пока существуют боги Олимпа, будешь вечно молодой и прекрасной, а к Пенелопе придут морщины, побелеет голова, набросятся болезни старости, и, опираясь на палку, она с трудом будет передвигать ослабевшие ноги. Ее рассудок помутится от беспросветного горя и сомнений. Твой же никогда! Он будет так же светел, как и сейчас. И именно потому, что она не совершенна, беспомощна, грубовата, я и люблю ее и хочу быть рядом! Подумай только: каждый день, сидя за этим столом, я ем ягненка с твоих пастбищ и фрукты твоих садов, а ты, восседая подле меня, торжественно, с медлительностью, достойной твоего происхождения, подносишь к губам только амброзию — пищу богов. За восемь лет, богиня, твое лицо ни разу не озарила улыбка радости, в твоих зеленых глазах не засверкала слеза, ты не топнула ногой, выказывая нетерпение, не застонала от боли на своем мягком ложе… Какая нужда тебе в тепле моего сердца, ведь твое божественное происхождение не дозволяет, чтобы я тебя радовал, утешал, успокаивал или растирал твои больные суставы соками лечебных трав. Ну, посуди сама, ты так умна, все видишь и все понимаешь: ведь за то время, что я в твоих владениях, близость наша не доставила мне удовольствия, я ни разу не поспорил с тобой и не почувствовал, что моя сила тебе необходима. О богиня, и самое страшное, что ты всегда права! И кроме того, подумай: ведь тебе известно все, что было и что будет с нами, смертными, и я не испытаю то ни с чем не сравнимое удовольствие, если, потягивая молодое вино, стану рассказывать тебе по ночам о своих блестящих победах и невероятных путешествиях! Ты, богиня, непогрешима, и потому я не смогу, если вдруг поскользнусь на ковре и упаду или у меня на сандалии лопнет ремень, накричать на тебя устрашающе громко, как это делают все смертные: «Это ты, ты, жена, виновата!» Вот почему я согласен смиренно терпеть все то, что ниспошлют мне всемогущие боги, когда окажусь один в бушующем море, лишь бы вернуться к моей земной Пенелопе, которой я могу повелевать,

которую могу утешать, бранить, обвинять, учить, унижать и очаровывать, отчего любовь моя, подобно огню при изменчивом ветре, разгорается еще сильнее.

Так изливал свою душу красноречивый Улисс, держа пустой кубок, а Калипсо, скрестив на коленях прикрытые вуалью руки, внимала ему с печальной улыбкой на устах.

Меж тем златокудрый Феб завершил свой путь на запад, и от крупов его четырех взмыленных коней стал подниматься над морем туман и разливаться красновато-золотистым закатом. И совсем скоро на остров спустилась ночь. В гроте, на царственном ложе, устланном драгоценными тканями, Улисс и вечно жаждущая его Калипсо забылись сладким сном.

Рано, как только Эос приоткрыла врата Урана, божественная Калипсо надела белую, белее, чем снег в Пиндо, тунику, накинула на волосы прозрачно-голубоватую, как эфир, вуаль и вышла из грота, неся хитроумному Улиссу, уже сидевшему под естественным навесом у входа в грот, чашу искрящегося вина и массивный бронзовый обоюдоострый топор своего прославленного отца, рукоять которого была сделана из оливкового дерева, срубленного у подножия Олимпа.

Наскоро отерев тыльной стороной ладони жесткую бороду, герой принял из рук Калипсо драгоценный топор.

— О богиня! Сколько лет я, разрушитель городов и строитель кораблей, не держал в своих руках никакого оружия!

Калипсо улыбнулась. Лицо ее стало еще светлее, и она сказала:

— О Улисс, повелитель смертных, если ты останешься на моем острове, я закажу для тебя у Вулкана превосходное оружие, которое он выкует в своей кузнице на Этне.

— Чего стоят люди и оружие, которое они имеют, если им можно только любоваться! И еще, богиня, я много сражался, и слава моя не должна померкнуть в веках. Я мечтаю о том, как, пребывая в спокойствии, я буду пасти мои стада и издавать мудрые законы для моего народа. Будь благосклонна, богиня, укажи мне те крепкие деревья, которые я должен срубить!

Не промолвив ни слова, ступила Калипсо на поросшую по обе стороны высокими, белоснежными, искрящимися лилиями тропинку, которая вела в глухой лес, высившийся на западной части острова. Следом за ней с топором на плече шел храбрый Улисс. Голубки, слетавшие с ветвей кедров и со скал, где они пили в расселинах воду, ласковыми стайками летали вкруг богини. Цветы, когда она к ним приближалась, раскрываясь, источали тончайший аромат. А травы, соприкасаясь с ее туникой, зеленели. Но Улисс, которого не трогали чары богини, выказывал свое нетерпение по поводу неторопливого шествия богини, он только и думал о плоте, страстно желая как можно скорее очутиться в лесу.

Наконец густой и темный лес обступил их со всех сторон; крепкие дубы, старые тиковые деревья и сосны шевелили своими ветвями высоко в небе. Кромка леса выходила на песчаный берег, на котором не было видно ни ракушки, ни сломанного кораллового побега. Этим светлым румяным утром море сверкало, как сапфир. Переходя от дубов к тиковым деревьям, богиня показывала внимательному Улиссу крепкие сухие стволы, которые с особой легкостью будут держаться на предательских волнах моря. Потом, ласково тронув Улисса за плечо, как еще одно крепкое дерево, предназначенное для суровых волн, она удалилась к себе в грот, где весь день, взяв в руки золотое веретено с пряслицем, пряла и пела.

С ликованием и радостью ударил топором Улисс по первому крепкому дубу, который застонал. И тут же весь остров наполнился стонами других деревьев, падающих от ударов нечеловеческой силы. Дремавшие в тиши здешних мест ласточки, встревоженно и громко крича, сбились в стаи и поднялись в воздух. Ленивые, спокойно текущие ручейки, охваченные странным ознобом, побежали в тростниковые заросли и, уйдя под землю, питали корни ольхи. За один только день ловкий Улисс повалил двадцать деревьев: дубов, сосен, тика, черных тополей — и все очистил от веток и коры и уложил на песок. Усталый, мокрый от пота, с поникшей головой, тяжело ступил он на пол грота, надеясь утолить жестокий голод и жажду холодным пивом. Никогда еще не был Улисс для бессмертной Калипсо столь желанен и столь прекрасен, как сегодня. Ночь была уже на пороге, и, возлежа на дорогих мехах, она, не испытывающая усталости, жаждала его крепких рук, поваливших двадцать деревьев.