Новеллы
Шрифт:
– Может, померла?
– мелькнула мысль.
Померла?
– повторила она и опустилась, сраженная, на обочину.
– Попала под повозку, в речке утонула или какие-нибудь собаки ее растерзали? Ведь она еще совсем маленькая, беззащитная. Куда же она могла пойти в одиночку?
Анне поднялась и снова бросилась на поиски.
В конце концов она обнаружила беглянку в какой-то лачуге и, волчицей кинувшись к ней, подхватила на руки.
– Ах ты мерзавка, макака, дрянь ты эдакая!
– приговаривала она сквозь слезы, прижимая дочку к себе.
Анне шал домой,
– Где ты была, куда ты ходила?
– допытывалась она у дочки.
– Много где была, - отвечала та с умудренным видом.
– Аж до самого города дошла. Ой, мама, сколько там вещей и чудес!
Нельзя все ж таки с ребенком ходить побираться, решила про себя Анне, совсем пропадет девчонка.
И придя домой, велела мужу истопить баню, чтобы отмыть дочь от чужой скверны. После того как они напарились и намылись и Анне излила мужу все боли и отчаяния последних дней, они все трое улеглись спать на полке.
Посреди ночи маленькая Мари проснулась от кашля. Открыв глаза, она увидела, что баня полна огня и густого дыма. Косулей соскочила девочка с полка и кинулась к выходу. Упала, поднялась, опять упала. Обуреваемая страхом, она даже не кричала, только упорно пробиралась к двери. Как она оказалась во дворе, она и сама не помнила, но когда она оглянулась на баньку, та была вся в огне. Гигантскими змеями тянулись к ночному небу черные столбы дыма. Всполохи пламени уже пробивались сквозь крышу, и снег вокруг был странного красновато-розового цвета.
В одной рубашонке, босая, стояла она поодаль в снегу и испуганно смотрела на горящую баню. Это было что-то захватывающее, ужасающее. Широко распахнул глаза, дрожащая, трепещущая, она смотрела на эту феерию, смотрела, стоя прямо против огня, без плача, без крика. Она даже не могла кричать, не чувствовала страха — оба была просто зачарована колдовски пляшущими языками пламени.
Черное небо побагровело, облака были точно кровью обрызганы.
И тут только у нее впервые вырвалось:
– Мама, мама!
Только теперь она стала осознавать, что мама и папа ее остались в огне и что нужно кричать, звать на помощь.
С криками, голося, сбегались на пожар мужчины и женщины, из колодца ведрами несли воду. Но пламя уже взвилось над банькой, объяв целиком всю постройку.
– Люди остались в огне! Люди остались в огне!
– закричали наперебой.
– Звонарь с женой и дочкой сгорел!
– запричитали.
– Беда-то, беда какая!
Поднялся ветер, и пламя метнулось к кирке. Пожар грозил перекинуться на дом пастора. И люди, заметив это, побежали с ведрами туда.
– Спасайте дом пастора! Тут больше ничем не поможешь!
– раздались возгласы.
И как на откатной волне, голоса стали удаляться.
– Тут больше ничем не поможешь!
– Боже великий, помилуй их души, - шептали женщины.
– Сгорели. Погибли в огне, - переговаривались, уходя, мужчины.
Ребенок стоял и смотрел.
Небо было кроваво-красным, и языки пламени, словно гарцуя, вздымались ввысь. Это был уже даже не огонь, это были ужасные, жуткие лошади с огненной гривой и сияющими
Это было так диковинно, так сказочно-ярко. Видение исчезло лишь, когда пламя спало, как бы осело со стоном вниз. Еще несколько мгновений — и, взметнув фонтан искр, рухнула кровля баньки.
– Мама, мама!
– опять вскрикнула девочка.
Какая-то женщина, шедшая обратно, заметила ее.
– Детонька! Детонька, - воскликнула она, - как ты здесь очутилась?
– Мама, мама!
– всхлипывал ребенок.
– Бедненькая!
– заохала женщина. Папа и мама в огне погибли. Бог весть как еще ты-то живой осталась. А теперь стоишь тут, птенчик, в одной рубашонке, босиком, стынешь... Ой ты, несчастье, ой беда-то какая!
Она подхватила ребенка на руки и отнесла к кистеру. Здесь девочку уложили в теплую постель, успокоили, пожалели; женщины, сгрудясь вокруг, не могли сдержать слез.
– Бедняжка!
– вздыхали они.
– Ох ты пташка ты горькая!
– Что ее теперь в жизни ждет?
– Маленькая, слабенькая...
– В чужих людях придется жить!
Но она ничего этого не слышала, не замечала хлопочущих вокруг. Она таращила испуганные глазенки и видела только лошадей, красных лошадей, поднимающихся к черному ночному небу. Как зачарованная смотрела она на это волшебное видение и такой пьянящий, сладостный дурман охватывал ее душу, словно она сама вместе с огненными скакунами мчалась верхом над лесами, хуторами, озерами. Глубоко внизу чернела равнина, вверху плыли красные облака.
Несколько недель пролежала она в лихорадке, бредила, металась, и душа ее рвалась как собака с цепи, но цепь не оборвалась — девочка выжила. Поднялась с постели худенькая, желтая, ноги как травинки дрожат. И пошла посмотреть на пепелище — там уж вовсю кипела работа над новой банькой, мужики с трубками в зубах обтесывали бревна, пилили, рубили. Она подошла к ним, поздоровалась и с видом умудренного жизнью человека спросила об отце и матери.
– Схоронили их, - ответил один из плотников.
– Давно уж как схоронили!
– Кого схоронили?
– удивилась девочка.
– Они же сгорели.
– Сгорели, верно, но что-то да нашлось в гроб положить, - ответил мужик, всадив топор в бревно и большим пальцем приминая в трубке табак.
– Да, вот так вот оно бывает... что осталось, то и земле предали, а иначе-то как? Принесли два гроба и положили в каждый его долю, мало, правда, но все же. И пастор потом сказал, что для воскресения в вечную жизнь этого хватит.
– Схоронили, - повторила девочка про себя, словно бы раздумывая о жизни и о судьбе человеческой. Она не отчаивалась, на плакала — знала, что дороги перед ней открыты и что странствовать она может и без матери. Она не чувствовала ни одиночества, ни скорби, только слаба была еще и ноги плохо держали.