Новеллы
Шрифт:
– Дрянь эдакая, - бушевал он.
– Такое об Иволе плести!
Он долго не мог успокоиться, не пошел даже домой, лежал в подлеске, слушал, как гуляет свадьба, шум которой доносился сюда с хутора, и думал. Что-то неотступно грызло его, что-то душило, как будто кто-то холодными пальцами стискивал ему горло. Не один мужик ходит переспать к Иволе!
– повторил он про себя, - и на него снова накатила ярость. Как ужаленный, он вскочил и вновь заметался по краю поля. Господи, если это правда, то как же тогда, как же тогда?.. Небось что-то этому проклятущему портному известно, он ведь многие годы здесь живет и поди многое видел. Окно его лачуги ведь смотрит как раз на
Господи, если это правда, как же тога, как же тогда... Он ходил по обложке поля и не мог отделаться от этой навязчивой мысли. Красное солнце спускалось за синие леса, в воздухе кружила стая птиц. С хутора не смолкая несся топот пляшущих ноги заливистый голос гармошки. Тоомасу хотелось убежать, укрыться от всего этого шума. Так он ему сейчас был противен. Он вдруг неожиданно ощутил себя одиноким и чужим. Чужим, которому нечего здесь больше делать.
– Ивола, - шептал он, и реденькая, клочком, борода его дрожала.
Нет, это не могло быть правдой, это не смеет быть правдой! Портной просто из зависти сказал гадость. Плешивого взяла обида, что не он стал здесь хозяином и что даже на свадьбу его, шута старого, не пригласили. Ну, кончено, так оно и есть, так оно и есть! А он, Тоомас, принимает его слова за чистую монету и страдает, думает.
Мысль эта показалась Тоомасу настолько убедительной, что он даже улыбнулся. И в самом деле, что такого произошло? Все это просто злоба и зависть. Успокоившись таким образом, Тоомас под вечер пошел домой.
Гости танцевали, пели и пили, но он не присоединился к ним. Он поискал Иволу и, увидев жену, радостно окликнул ее:
– Слышь, Ивола, подойди-ка сюда на чуток!
Жена улыбнулась ему и подошла.
– Боже небесный, - ахнул Тоомас, - и впрямь хромая! Это ж надо же — и впрямь хромая! И как я этого раньше не разглядел?
Он громко рассмеялся, похлопал жену по плечу, - он был несказанно рад. Даже хромота жены показалась ему настолько трогательной, что ему захотелось подхватить жену на руки и носить ее как маленького младенца. Бедняжка, подумал он про себя, она не может нормально ходить, ей и больно, и неудобно, должно быть, да и вообще ни побегать, ни попрыгать в охотку! Ивола стала в его глазах еще более притягательной и близкой, ведь и у нее был тоже какой-никакой изъян, рядом с которым его, Тоомаса, проступки уже не выглядели такими уж страшными.
Дни проходили в упорном труде. Тучнели нивы, зеленели луга, на хуторе поселились достаток и счастье. Даже батраки и поденщицы больше не сбегали от крутого нрава Иволы, ибо все заботы теперь лежали на Тоомасе. Он берег и лелеял свою жену. Ивола была его божеством, на которое он смотрел с детской влюбленностью и благоговением. Никогда не знавший женщин и женской ласки, он почитал Иволу воплощением красоты, доброты и нежности. Он не мог поверить в свое счастье, ласкал, нежил жену, говорил ей всякие милые несуразицы. Что только ни делал, чтобы ей не пришлось жалеть о своем выбор,. Ходил за женой по пятам как пес, всегда готовый исполнить малейший ее каприз. И представлял себе Иволу юной и стеснительной девушкой, которую нужно было оберегать и окружать особо трогательным вниманием и заботой.
Иногда ему вспоминались слова Кантерпасса, и тогда он подолгу не мог остыть.
– Экий сплетник, экий врун!
– негодовал он, стискивая кулаки. Он крепко-накрепко запретил портному переступать их порог, - и близко чтобы не смел показываться возле подворья.
– Береги ноги,
– кричал он в бьющей через край ярости.
– Упаси, господи, наши души, если я увижу тебя здесь!
Он заставил себя даже выбросить из головы прошлое, ходил ревностно в кирку, молился, пекся о бедных, никогда не ссорился с батраками. Он как заново родился — ничто больше не связывало его с былым. Если они и вспоминал порой о днях заключения и прожитых годах, то просто содрогался. Они казались ему каким-то дурным сном, отдельные подробности которого он не в силах был даже помнить. Он ли это был, кто убил старуху, утопил старика, кто жег амбары и крал лошадей? Он ли это был, кто шнырял по лесу, жил в убогих лачугах и сносил насмешки и издевательства людей? Нет, этот субъект был ему чужд и отвратителен. Он ничего не желал знать о том Тоомасе Тараке, о своем удивительном двойнике!
Иногда вечерами, когда батраки уже расходились отдыхать, они еще оставались с Иволой почитать газету. И он, по слогам разбирая заметки о жутких преступлениях, бывал всегда расчувствован до слез.
– Ивола, - спрашивал он, - можешь ли ты понять этих гнусных лиходеев, которые убивают людей и посягают а чужое добро? Почему они такие злобные, кровожадные, почему они не трудятся честно, как мы с тобой?
Лишь раз, возвращаясь из города домой, он не смог устоять перед соблазном. Был ветреный вечер, моросил дождь, он ехал, погруженный в мысли. И вдруг, подняв глаза, заметил у дороги, неподалеку от лачуги Кантерпасса, блеющую овечку. Как громом пораженный, он остановил лошадь.
Боже небесный, подумал он, задрожав, никого нет поблизости, а скотинка бродит себе вольно... Вот бы Ивола обрадовалась, если бы я привез ей овцу!
И не рассуждая, не раздумывая, в воровском азарте он спрыгнул с телеги и побежал за овцой. Спустя минуту она была поймана и погружена в телегу. Он даже возблагодарил Бога, что все обошлось так просто и никем не замечено.
– Гляди, Ивола, - еще издали закричал он, - что я привез тебя из города!
Только когда овца была уже забита, он пожалел о своем поступке. И чего ему понадобилось красть ее, подумал он, когда у них у самих хлев полон живности? Бери и режь сколько душе угодно! Или денег у него было мало? Мог ведь и в городе овцу купить. Нет, не выйдет из него больше порядочного человека, не выйдет!
На другой день служанка рассказала, что овца Кантерпасса пропала, - должно быть, украдена.
– Овца Кантерпасса?
– рассмеялся Тоомас.
– Ах, так это была овца Кантерпасса? Не иначе как праведная рука господня его вела, чтобы наказать этого проклятого вруна и поганого сплетника. Да, никому не уйти от наказания будь то хоть сам портняжка!
– Ивола, Ивола, - окликнул Тоомас жену, радуясь, как дитя.
– Кантерпасса постигла кара божья, у него овцу украли!
Но про себя он все же решил никогда больше не притрагиваться к чужому добру, хоть бы оно и принадлежало портному!
4.
Стояли дождливые дни поздней осени. Хлеб с полей был убран, с деревьев уже облетел желтый лист, высоко в синеве неба тянулись к югу последние журавли.
Тоомас ехал в город, лежа на возу и оглядывая знакомые места. Год ровно назад он скакал по этой самой дороге на краденом коне и по пятам за ним, точно борзые, мчалась погоня... Тут вот он стыл от холода и подстерегал добычу, востря уши, как волк. А теперь, год спустя, он едет в город богатым хозяином, с полным возом хлеба и прочего добра. Это ли не счастье?