Ностальгия

Поль Игорь Владимирович

Гот совсем ошалел, он быстро оглядывается поверх сложной прически, ловит завистливые или сочувствующие взгляды, потом сдается, вдыхает полной грудью ядовитый сладкий запах и говорит сбивчивой скороговоркой:

— Мэм, я вам все, что хотите скажу. Только погладить вас разрешите, мэм. Мы тут без женщин совсем дикие, пожалуйста, мэм. Наши бабы совсем как тумбочки, мэм! Вы такая… такая…

— Ну, это само собой, — доверительно мурлычет брюнетка, достает пуговицу микрофона, пришлепывает ее себе на шею, — Только сначала дело. Говорите вот сюда, солдат. Как вас зовут?

Гот склоняется к микрофону. Жадно сглатывает.

— Меня зовут рядовой первого класса Гот. Третий взвод роты “J”, четвертый батальон

второго полка. Тринадцатая дивизия Корпуса морской пехоты.

— Ого? — удивляется брюнетка, — А нам сказали, что едем в роту управления первого полка… Ну, да это не важно. Так тоже неплохо. Так даже лучше — неожиданный визит… Итак, рядовой Гот, что вы можете рассказать о сегодняшнем бое?

— Сегодня мы… э-э-э… наступали, мэм…

— Что тут происходит? Кто эти люди? Немедленно отойти от моих бойцов! Какой осел там курит?! Сото!

— Сэр!

— Немедленно построить посторонних у вертолета! Приставить конвой!

— Есть, сэр!

— Офицер! — звенит требовательный голосок, — Я Шейла Ли, ведущая радио “Восход”. Эти люди — со мной. Вас должны были предупредить о нашем приезде. Прекратите орать на нас и уберите оружие. Вы ведете себя возмутительно. Генералу Штейну это не понравится.

— Очень сожалею, мисс, что господину генералу это не понравится, — голос взводного сух и напряжен — баб он, что ли терпеть не может? — Но у меня приказ — все лица, не имеющие специального разрешения и ведущие беседы с бойцами, производящие съемки или звукозапись должны быть немедленно препровождены в ближайшее представительство СБ, или уничтожены на месте. — Понизив голос, Бауэр добавляет доверительно, — Только между нами, мисс — я бы выбрал расстрел…

— Офицер, я подам на вас жалобу! — бушует Шейла, — Как ваша фамилия?

— Моя фамилия, мисс, лейтенант Бауэр. Личный номер называть не буду из соображений секретности. А теперь, господа, попрошу приготовить ваши свидетельства об аккредитации и ваши разрешения на пребывание в зоне боевых действий. Сото, конвою — огонь на поражение в случае неповиновения или попытки скрыться. Пилота из кабины тоже достань.

— Есть, сэр! Эй, кто-нибудь — достаньте летуна!

— Ваши документы? — спрашивает Сото у стриженного налысо мужчины с бородкой.

— Вот мое удостоверение.

— Разрешение на право находиться в зоне, пожалуйста.

— Я… э-э-э… меня, собственно, Шейла пригласила… Я корреспондент “Биржевых ведомостей”, меня зовут…

— Встаньте туда, — прерывает его Сото.

— Это возмутительно, я заявляю протест! Я известный журналист и добропорядочный гражданин! У меня имперское гражданство! Я знаком с командиром вашей дивизии!

Удар приклада сбивает мужчину на землю. Двое берут его под руки и волокут к стене, как куль, прямо по рытвинам и кучам дерьма. Ропот стихает. Все вопросительно смотрят на побледневшую Шейлу.

— Ваши документы? — продолжает Сото, — Спасибо. Вам сюда. Ваши?

— Я оператор Шейлы. Вот документы. Это разрешение.

— Спасибо. Вам сюда.

— Ваши?

— Я корреспондент агентства новостей “Светский лев”, Бриджит Каховски…

— Понятно, мисс. Вам к той стене.

— Но я подруга Шейлы, нам обещали интервью…

— Мисс, мы очень занятые люди. Мои солдаты устали. Не испытывайте их терпение.

Брюнетка, спотыкаясь в темноте, бредет к стене, испуганно оглядываясь на молчаливых бойцов конвоя.

— Ваши?

— Приятель, я тут вообще не при делах — я просто пилот. Мне говорят — “лети” — я лечу.

— Понятно. Во-о-н к той стене, пожалуйста, — красавчик-пилот в форменном комбезе, сгорбившись, идет куда сказано.

Размышляю на отвлеченные темы, глядя на спектакль. Думаю о превратностях войны. Странная эта штука — война. Нет создания более лживого и одновременно — более правдивого, чем она. Вот мы — черви, мы и

были ими всегда, только не замечали этого. Думали, что жить умели, любили, трахались, вкусно ели. О чем-то мечтали, чего-то хотели, хотя на поверку оказывалось, что мечтания наши сводятся к покупке очередной машины и погашению кредита за предыдущую. Все юношеские устремления привели нас туда, где мы есть, мы оцениваем, сбылись или нет наши грезы, сравнивая толщину счета в банке. Жизнь удалась, если ты кредитоспособен. Даже тут, на войне, мы зарабатываем деньги, нам платят за каждого убитого, мы по привычке хвастаемся друг перед другом величиной личного счета. И вполне нормально себя ощущаем, хотя и знаем — многие из того сытого быдла за заграждениями, которые жируют за наш счет, живут в тысячу раз богаче. Но вот свободней ли? Те, кто пять минут назад летел сюда, сидя в мягких креслах и попивая мартини, кто прикидывал, что можно выжать для себя, общаясь с такими недотепами, как я или, скажем, Гот, мы для них — низший сорт, твари расходные, говорить с нами, все равно что с заключенным перед казнью — интересно, выгодно, но запоминать ни к чему, нас все равно вот-вот не будет и вместо нас вырастят других, а эти все так же будут вальяжно болтать с нашими генералами и обсуждать сплетни на светских раутах, но они так же как мы — лишь тешат себя иллюзией свободы. И вдруг — о чудо! — поворот судьбы. Война берет счастливчиков за шиворот и одним махом переворачивает колесо. И мы теперь — над ними, они трясут бесполезными удостоверениями и клубными карточками, и никак не могут поверить — да, карма, она есть, она существует, это не вымыслы немытых дикарей, и пришла им пора перерождаться. И в толк они никак не возьмут, что их так пугает безмерно, а пугает их на самом деле то, что мы, те самые черви, расходный материал, на выходе оказываемся вершителями их судеб. Не случай, не великая богиня с крылами — Судьба, а простые зачуханные морпехи, для которых в затылок походя выстрелить — как почесаться. Они попадают в ловушку, которую сами подготовили для нас. Любой может нас убить, и мы можем убить любого, и все это — ради их финансовых интересов, и вот мы убиваем их самих, и те, кто остается, радостно потирают руки — какая тема для сенсации!

Через пять минут все рассортированы. Мужики о чем-то перешептываются. Паркер заключает пари с Крамером. Одна Рыба сидит — дура-дурой, крутит головой, не въезжая, что происходит. У стены собрались человек десять без документов. Тихо переговариваются, оглядываясь на часовых. У вертолета всего трое — Шейла и два ее помощника.

— Сото! — говорит взводный.

— Сэр!

— Этих обыскать. Всю аппаратуру изъять. Потом расстрелять. Трупы сжечь — возможны имплантанты. Термита не жалей.

— Есть, сэр! Козловски! Гот! Чавес! — начинает выкрикивать Сото.

— Сэр, сержант просит разрешения обратиться, сэр!

— Что у тебя, Трак? — недовольно поворачивается взводный.

— Сэр, взвод просит проявить гуманизм к задержанным женщинам, сэр! Зачем добру пропадать? Ребята изголодались, на людей не похожи, сэр!

Взводный останавливается. Напряженно думает. Смотрит на нас, почти невидимых в темноте. Мы затаили дыхание. Черви мы и есть, и желания наши червивые, приземленные. Ехидная улыбка трогает его губы.

— Ладно… жеребцы. Сото — под твою ответственность. Женщин обыскать, потом препроводить в фильтрационный лагерь. Два часа на все.

— Сэр! Спасибо, сэр! — козыряет ухмыляющийся Трак. Мы дружно выдыхаем застоявшийся воздух.

Пленных делят на две группы. Одну осторожно ведут — не гонят, к мыльным пузырям над “Томми”. Вторую раздевают на месте.

— Ты это, Трак, — спиртом, что ли, оботритесь… Все же не шлюхи какие — акулы пера… — говорит неуверенно лейтенант.

— Не беспокойтесь, сэр! Ни царапинки не оставим! Будем чисты, как ангелы, сэр!