НОСТАЛЬГИЯ

Тэффи Надежда Александровна

7

Чем ближе к Киеву, тем оживленнее станции.

На вокзалах буфеты. По платформам ходят жую­щие люди с масляными губами и лоснящимися щека­ми. Выражение лиц изумленно-довольное.

На стенах афиши, свидетельствующие о потреб­ности населения в культурных развлечениях. Читаю: «Грандиозный аттракцион собак. По системе знаме­нитейшего Дурова», «Труппа лилипутов», «Артистка Александрийского театра с полным местным репер­туаром».

Гуськин сказал:

— Здесь-таки буквально

жизнь бьет ключом по

голове. Какие афиши! Ловко составлены. Что-о?

Я бы сам на такую программу валом валил!

Всюду немецкие полицейские, чисто вымытые, крепко вытертые, туго набитые украинским салом и хлебом.

Нас еще два раза пересаживают. Совсем уж не­понятно почему.

На одной из больших станций на платформе в толпе ожидающих стоят Аверченко, Гуськин, ак­триса с собачкой — все как на подбор высокого ро­ста. Вдруг подбегает к ним запыхавшийся субъект — котелок на затылке, распахнутое пальто вздулось кривым парусом, глаза блуждают.

— Извините, мене вопрос —вы не лилипуты?

— Нет,— скромно отвечает Аверченко.

Кривой парус несет субъекта дальше.

Гуськин даже не удивился.

— Вероятно, ожидается труппа и запоздала при­

ездом. Чего же вы смеетесь? Это же часто бывает,

что труппа опаздывает. Что-о?

Он находит вопрос вполне естественным.

С каждой пересадкой состав публики меняется. Появляются прилично и даже элегантно одетые лю­ди, «господа». К последнему перегону остаются сплошь одни «господа» да «барыни».

«Куда же они все девались?»

Уйдет в станционную мужскую комнату темная личность с чемоданчиком, а выходит из мужской комнаты совершенно ясная личность — адвокат, по­мещик, гидра контрреволюции, с гладко причесан­ной головой, в чистом воротничке, и несет рукой

в перчатке тот же чемоданчик. Эге! Лица-то все зна­комые. Вон и тот, пухлый, с бородкой,—расчесал бородку, брови нахмурил, снимает озабоченно пу­шинку с рукава драпового пальто и уже выражает недовольство какими-то порядками: «Безобразие! Эдакая распущенность!»

Ну уж если дошло до «безобразия» и «распу­щенности», значит, почва у нас под ногами проч­ная.

Скоро и Киев.

Гуськин озадачивает на,с неожиданным вопросом:

— А где вы все думаете остановиться?

— Где-нибудь в отеле.

— В отеле?

Он загадочно усмехается.

— А что?

— Говорят, что все отели реквизированы. И

в частных квартирах столько народу набито, что

я хотел бы, чтобы в моем кошельке было так тесно.

Что-о?

У меня знакомых в Киеве не было, и куда сунуть­ся, если в отель не пустят,—я не имела никакого представления.

— Это, собственно говоря, Гуськин, ваша обязан­

ность,—

сказал Аверченко,— раз вы импресарио, вы

должны были приготовить помещение, списаться

с кем-нибудь, что ли.

— А с кем я спишусь? Господину гетману напи

шу? Так я бы ему написал, а он бы мне прописал.

Так пусть лучше госпожа Тэффи пойдет к гетману,

так из этого, может быть, что-нибудь выйдет. Не го­

ворю, что выйдет хорошее, но что-нибудь непремен^

но выйдет. Ну, я уже вижу, что госпожа Тэффи нику­

да не пойдет, а останется себе ждать на вокзале,

а Гуськин побежит по городу и найдет квартиру.

Опять столько работы, что ни охнуть, ни сдох­

нуть.

— Это входит в ваши обязанности! Чего же вы

огорчаетесь?

— Обязанности? — философским тоном сказал

Гуськин.— Конечно, обязанности. Ну так найдите

мне дурака, который бы веселился, что должен ис­

полнять обязанности! Что-о?

Оленушка вступила в разговор.

— В крайнем случае я возьму все на себя,—крот­

ко сказала она.—У меня в Киеве есть подруги, мо­

жет быть, можно устроиться у них…

Личико у Оленушки было озабоченное и груст­ное. Ясно было, что она приняла твердое решение «не топтать травы»…

На скамейке через проход актриса с собачкой го­ворила шипящим голосом Аверченкину антрепрене-

РУ:

— Почему другие могут, а вы не можете? Почему

вы никогда ничего не можете? И тут же сама себе отвечала:

— Потому что вы форменный идиот.

Я сказала тихонько Аверченке:

— Мне кажется, что ваши актеры плохо ладят

друг с другом. Эта самая Фанничка и ваш импреса­

рио всю дорогу шипят друга на друга. Трудно будет

устраивать с ними вечера.

— Да, они бранятся,— спокойно сказал Аверчен­

ко.— Но это вполне нормально. Это же старый

роман.

— Роман?

Я прислушалась.

— Мне стыдно за вас,— шипела актриса.— Вечно

вы не бриты, у вас рваный галстук, у вас грязный

зоротничок, и вообще вид альфонса.

— Да, вы правы,—сказала я Аверченке.—Здесь,

по-видимому, глубокое и прочное чувство.

Импресарио бубнил в ответ:

— Если бы я был любителем скандалов, то я ска­

зал бы вам, что вы пошлая дура и вдобавок злая.

Имейте это в виду.

— Да,—повторила я.—Глубокое и прочное

с обеих сторон.

Нужно, однако, поднять настроение.

— Господа,—сказала я.— Почему вы так приуны­

ли? Помните, как вы мечтали в теплушке о ванне,

о хорошем обеде? Подумайте только: завтра в это

время мы, может быть, будем чистенькие и на­