Нос
Шрифт:
– Толян, здарова! Это Нос!
– Какой Нос?
– Ну Нос. Шо ты, друзей уже забыл всех?
– Не знаю я н-никаких Носов, – неуверенно произнёс голос в домофоне.
– Бля, пиздец ты Толян конечно. Ладно, похуй. Ты мне деньги вернуть не хочешь?
– Каким деньги? Н-не хочу.
– Таким деньги, ёпты. Которые ты занимал у меня полгода назад, и плюс ещё те, которые ты ещё занимал у меня недавно.
– Ни у кого я ничего не занимал!
Я тяжело вздохнул.
– Слушай, Толян. Открой дверь, давай я к тебе поднимусь, нормально поговорим. Или сам спускайся давай. Потому что так дела не делаются.
– Ничего я тебе открывать не буду и н-никуда
– Братан, зачем всё усложнять, тратить своё и моё время?
– Слушайте, я не знаю, кто вы, но вы явно ошиблись.
– Ты Толян?
– Допустим.
– Блять, ты либо Толян, либо кто-то другой. Допускать не в твоих компетенциях сейчас.
– Анатолий Игоревич Никитин, – сказал Анатолий в домофоне, и я понял, что это не тот Толян, потому что тот Толян был Первуниным.
– Да с-сука… – раздражённо и разочаровано прошипел я и нажал кнопку сброса звонка.
Я постоял минуту в тишине, подышал ночным воздухом, подумал. И пришёл к выводу, что как бы мне этого ни не хотелось, но нужно продолжать, нужно идти до конца, раз уж начал это всё. И позвонил в квартиру двадцать пять.
– Алло! – раздражённым сонным голосом ответила ещё одна женщина. Что, в этом доме за домофон отвечают только женщины? Странно.
– Да, алло. Анатолия могу услышать?
– Нет, Анатолий здесь не живёт.
– Спасибо, до свидания.
Я позвонил в квартиру двадцать четыре. По моим оценкам, это был уже второй этаж из четырёх.
– Кто там? – трубку взяла то ли маленькая девочка, то ли маленький мальчик. Всегда было трудно различать их голоса.
– Привет. Могу Толю услышать?
– Толи здесь нет.
– Хорошо, спасибо, – сказал я и подумал, почему она или он ещё не спит.
Я позвонил в квартиру двадцать три:
– Да? Кто там? – томным голосом сказала женщина. Ещё одна.
– Анатолия могу услышать?
– Нет, Анатолия здесь нет… – каким-то загадочным и интригующим тоном ответила она.
– А кто есть? – по приколу с улыбкой спросил я.
– Есть Анжела, Жанна, Снежана, Марго… Есть Света, но она сейчас занята… А вообще, заходи, посмотри, может ещё кого найдём тебе по вкусу…
М-да. Это вызвало улыбку у меня.
– А из мужчин есть кто? Анатолий есть?
– Из мужчин ты имеешь в виду… У нас здесь как бы ДЛЯ мужчин, а не С мужчинами, если ты понимаешь.
– Да, понимаю. В смысле Анатолии среди клиентов есть, нет?
– Котёнок, ты же понимаешь, что мы не можем раскрывать такую информацию. Всё конфиденциально. Это наша репутация, в конце концов…
– Да, я понял, спасибо. Буду иметь в виду.
И действительно буду. Не каждый день натыкаешься на бордель. Теперь понятно, почему ребёнок из двадцать четвёртой не спит. Хотя, может и не поэтому.
Я позвонил в квартиру двадцать два:
– Да? Кто там? – трубку взяла та же женщина и повторила точно так же своё приветствие.
– А шо, вы и там, и там?
– Ну, для общего же комфорта нам понадобились две квартиры. Это удобно и очень рентабельно!
– Хорошо, понял спасибо, – сказал я и нажал кнопку сброса.
Я позвонил в квартиру двадцать один:
– Да, – наконец-то ответил мужчина. Холодно. Лаконично.
– Здравствуйте! Анатолия могу услышать?
– Слушай, ты заебал уже всех обзванивать со своим Анатолием блять! – на конструктивный диалог рассчитывать больше не приходилось.
– Так могу или нет?
– Ща я тебе услышу, блять… – сказал он и повесил трубку.
На втором этаже справа от меня открылось окно, из которого высунулся здоровый мужик и заорал:
– Пошёл нахуй
– Да давай, спускайся, ебать! – я решил построить из себя смельчака.
– Щас, сука, спущусь… Щас спущусь… – пробормотал он и свернулся обратно в своём окне, скрывшись в темноте квартиры за ним.
В это время открылось окно на первом этаже, откуда страшная бабка с синяками на лице начала так же орать на меня:
– Вали отсюда, опездол ебаный блять! Вали нахуй, а то сейчас милицию вызовем!
Я промолчал, потому что моё внимание отвлекло открывающееся окно на третьем этаже, вроде как из двадцать пятой квартиры, откуда высунулась раздражённая женщина с взъерошенными волосами и кинула в меня мешок мусора. Он зацепился за бетонную крышу подъезда и порвался, повис на каком-то выступе, и из него посыпались вонючие остатки овощей, фруктов, шкурки от сосисок и картофельные очистки, какие-то мелкие тряпки, чайные пакетики и вообще всякая гадость, а также попутно из него полилась какая-то настолько смердящая мутная жидкость, что меня чуть не вырвало. Благо, на меня не попало.
– Да ты охуела, мразота ебаная блядь?! – крикнул я ей.
– Уёбок! – крикнула она мне ответ.
На втором этаже слева открылось окно, откуда высунулся ещё один мужик средних лет, который спокойно сказал:
– Слушай, пиздуй отсюда по-хорошему, а то сейчас менты приедут, и я им скажу, что ты по домофону моей дочери всякую хуйню педофильскую предлагал.
«М-да-а, – подумал я про себя. – Ну и уебаны здесь живут».
– Ладно! Сосите хуй! – крикнул я им и решил по-быстрому свалить. Отойдя от дома на приличное расстояние, я оглянулся, и во мне промелькнула мысль: «Может быть, я ошибся подъездом?». Но мне было лень обзванивать ещё один подъезд, да и милиция была наверняка на подходе, если была вызвана, поэтому, вспомнив, что недалеко здесь живёт один мой хороший друг, я направился к нему. Может быть, он сможет мне помочь?
***
Пройдя несколько дворов в направлении нужного дома, я вдруг заметил, что ничуть не наслаждаюсь свободой. Конечно, она не была отобрана у меня надолго, чтобы прямо истосковаться по ней, но три месяца просиживания в палате со всякими ебанутыми тоже заставят заскучать по улице, по которой можно свободно пройтись в одиночестве. Чем я сейчас и занимаюсь. Поэтому я перевёл свои мысли наружу извне и обратил внимание на то, что окружало меня. Серые панельные пятиэтажки, прокрашенные ещё чем-то более серым между плитами-панелями. Многоглазые, наблюдающие за мной этой сотней оранжевых очей, в которых было видно их душу, их мысли в виде людей, снующих туда-сюда, занятых своими делами. Эти ребята здесь надолго. Они не собираются никуда уходить. Это можно понять по ним. По людям, которые бегают внутри них. Полуголые, по-домашнему растрёпанные, уставшие после дня. Они точно не покинут свой очаг. А значит, и очаг не покинет своего места. Эти дома переживают поколения. Их стены исписаны чувствами населяющих их людей. Из щелей между их плит сочится та горечь, тёмная грусть и даже отчаяние, что испытывают этих люди. Поэтому эти щели заделывают серым бетоном. Серое на сером, чтобы спрятать серое. Серый – ничего не имею против этого цвета. Жаль, что он так прочно ассоциируется с грустью. Мне иногда жалко сам этот цвет. Не так много радостных вещей связано с ним, как с любым другим. Люди обычно не связываю своё счастье, свою любовь, свою радость с серым цветом. Ох, серый цвет, я бы обнял тебя, если бы мог, чтобы тебе не было так грустно. Ты не виноват в своей судьбе. Люди сделали тебя таким.