Шрифт:
Борис Письменный
Нос
Он сидел и крутил арифмометр: - Дзынь-дзынь-тррак ! Цифру заносил в амбарную книгу. После каждой записи, выдыхал шумно, чесал горбинку носа и вроде сам же удивлялся полученному результату:
– Е-кэ-лэ-мэ-не.
Управление опустело - то ли перекур с дремотой, то ли так, безнадзорные разбежались кто куда - женщины по очередям, мужчины по пиву.
– Дзынь-дзынь-тррак!
– тренькал мелкий звоночек.
Дверь была нараспашку. Одинокий посетитель слонялся по коридорам. Ему надоело любоваться плакатами ДОСААФ,
– Вос герцах?
– Вос, чего...
– Как дела?
– дружески повторил посетитель.
– А сперва чего говорили?
– То же самое и сказал. Вос, мол, герцах. Вы что, идиш совсем уж не знаете? Стыдно, братец, я бы на вашем...
– Я-тте покажу идиш, ядрена-палка!
– взорвался счетовод.
– Никишкины есть наша фамилия, а не идиш!
И пошел и пошел... Тяжелым арифмометром запустил в посетителя. Машиной довольно недешевой - 'Феликсом' железным. По ноге попал. Посетитель согнулся и взвыл:
– Уби-и-ил! Выкрест, антисемит... Стыдитесь...
– Стыдно у кого видно, - не сдавался Никишкин.
Сотрудники сбежались на шум.
А дело было так.
Где-то после большой войны родился у Степана Никишкина мальчик. Когда жена, Шура принесла его в пеленках и, как грудь давала, всем показала, а особенно еще дальше, потом, через время, родственники имели интерес приставать:
– Шур, честно скажи, согрешила с евреем или с другим-каким цыганом неверным?
– Отвяжитесь, вы, дуры, - просила мама-Шура, - Степан, скажи им - чевой языками-то машут...
Мальчик рос прехорошенький - голова кудрявая, чернявая, глазки сверкают. Рос, вытягивался в членах и крепчал. Только один его нос развивался сам по себе, волюнтаристски, как тогда говорили, не в генеральном, так сказать, направлении. Иногда тетка Клавдия, степанова младшая сестра, брала малого на колени и гладила, приговаривала:
– Их ты, еврейчонок наш, ух ты наш Абрамчик...
– Цыц, Клавка!
– кричал папаша, - язык твой шелудивый.
– Нук, мне не порть пацана.
Маленький Мишка - добрая душа только себе улыбался и показывал молочные зубы.
В школе - другое дело. Соученики быстро его просветили: то играть вдруг не брали, то драться задирались - кто пожилистей. Слабые, те больше на отдалении зудели: - Жид, жид, по веревочке бежит...
– Давай сдачи, - наказывал отец.
Миша пробовал, но, точно не понимая за что именно, допускал, в конце концов слабину и приходил домой битый.
– От, злющие дети, от, звери...- причитала мама-Шура.
– Ну, чего от ребенка хочут?
– Херово быть евреем, - сморкался Миша.
– Да ты ж, мое, Господи, да какой-же ты еврей! Ты русский. А что, если чернявый-то вон и Пушкин в букваре, гляди, чернявый, африкан к тому ж...
– Африканом я сам согласный, Любым негром согласный, даже с удовольствием. Кем хочешь, только не этим... Этим, - фиговистее
– Горюшко ты мое, да русские мы люди, - повторяла мать, - Так ты всем и скажи.
Но никто его не спрашивал, не выяснял - налетали без спросу.
В старших классах Миша сам выучился быть половчее: надумал вперед забегать, народ смешить. Еврейские анекдоты всех лучше шпарил, подражал, гримасничал. Имел несомненный успех и был тем доволен: когда смеются, не бьют. Манер поразительных и анекдотов на любой абсолютно случай знал прорву неслыханную, таким артистом еще нужно родиться.
– Ну, ты Никишкин комик, - говорили, утирая глаза, - Второй Райкин.
Миша смеялся вместе со всеми и тотчас делался таким же, как все. Поэтому, когда приходилось разряжать обстановку, он мигом находился, выскакивал с подходящей хохмой.
Бывало до того разойдется, разгорячится, родимый, что, стоя в кругу своих сильных покровителей, новых дружков, так и рвется крикнуть всем прочим и посторонним: - Ну вы, там, жидовня!
Еле удерживался, вспоминал, что ему не к лицу. Лицо беспокоило его подспудной тоскою.
Дальше - больше. Найдет на него - сидит, бывает, весь день перед зеркалом, презрительно себя как есть разглядывает, брови хмурит, лоб морщит, зубы оскалит - чего только не пытает - все одно - еврей, да такой, каких только на заборах рисуют.
В сердцах плевал он тогда на свою физиономию в трюмо и стирал рукавом. До чего же он завидовал этим белобрысым увальням с голубыми глазами, с кирпичными скулами, с носами - картошкой. Фиксатым, прыщавым, любым..- За что дуракам такое счастье! Они и сами не знают. Уважал он их сильно и набивался в товарищи. Таких, кто шуток не понимает, выпивкой угощал. Напившись с ними, сам первый начинал свою волынку:
– Гляди, Федя, Никишкины мы, а не эти. Знать их не знаю, терпеть не могу,.и душа у меня... Скажи, Федь?
Его успокаивали: - Ладно тебе, Мишк, не выступай. Нормальный ты человек, ни какой ни еврей. Будет тебе - убиваться.
Домой возвращался пьяный. Мутило его, крутило. Мать укладывала его в постель, раздевая, плакала: - Даже отец наш не пьет. Нехорошо.
Миша все свое бормотал: - Русский я, нормальный я...
Случалось, и забывалось несчастье. Играл в волейбол, сдавал экзамены в техникум экономический - жизнь разная, она отвлекает. И, бывало, казалось, милейший он человек и кругом него все милейшие люди, а всех лучше - Антонина из соседней группы, которая отвечала ему несомненной взаимностью.
Так продолжалось пока, скажем, не начинался дождик. Попадал прохожему за шиворот, тот толкал выходящих из троллейбуса граждан и чертыхался в
пространство: - Матерь вашу, евреев развелось, ступить некуда!
Миша, услышав, вздрагивал и заболевал снова.
Другие по-приятельски подмигивали: - Ваши-то в Израиле что творят! Агрессируют.
И снова ходил Миша с бесполезным вызовом на лице, с мыслями своими ядовитыми, липучими. Тоня, теперь уже супруга его, женским чутьем угадывала такие моменты и говорила тихо, вкрадчиво: