Нормандия - Неман
Шрифт:
Но сегодня мы без каких-либо приключений приземляемся около небольшой деревушки Дубровка, в пятнадцати километрах от линии фронта.
В Дубровке нас разместили в избах. Мы спим на деревянных кроватях, кое-как приспособив наши спальные мешки. Столовая весьма неплохая, а для нас это играет немаловажную роль. Она также находится в избе, похожей на все белорусские избы, внутри стены ее украшены трогательными приветственными надписями: "Добро пожаловать, "Нормандия"! Слава отважным французским летчикам, которые вместе с Красной Армией
Но нас ждали не только одни приветствия. Клопов также хватает. Они свирепо нападают ночью, и именно против них мы начинаем наши первые сражения и выходим победителями.
Лампы у изголовья - одно из новшеств, которое сразу бросилось нам в глаза. Они сделаны из гильз 37-миллиметровых снарядов. В латунном стакане, наполненном керосином, плавает самодельный фитиль. Лампы несколько примитивны, но сделаны довольно ловко. Даже те из нас,, которых ошеломили неоновые витрины каирских магазинов, теперь, с восхищением смотрели на эти скромные светильники.
Сразу же после прибытия в Дубровку нас собирает Лефевр. Он дает указания и некоторые советы по поводу предстоящих боев.
– Итак, будем действовать парами. Всем держаться на одной высоте. Дистанция между самолетами - 50 метров. Каждый следит за хвостом своего ведущего. Скорость - 480. Оружие наготове. Баки переключать через тридцать минут полета. Делать все возможное, чтобы не терять из виду ведущего. Садиться только на запасную полосу. А теперь, господа, спать. Не забывайте о сигнале тревоги. Спокойной ночи! До завтра!
Пасха 28 мая 1944 года. Погода как будто начала устанавливаться. Дует легкий северо-западный ветер. Третья эскадрилья в хорошей форме. Восьмерка истребителей вместе с командиром полка Пуйядом совершает первый ознакомительный полет. Вместе с Лефевром, командиром моего звена, я устремляюсь к укреплениям Витебска, который находится еще в руках немцев. На той же высоте справа и слева от нас летят три других звена, внимательно следя за каждым уголком неба. Осторожность - прежде всего. Каждое плотное облако, которое мы пронизываем своими машинами, может скрывать врага.
– Прижимайся, де Жоффр, плотнее и разворачивайся влево!
– командует мне Лефевр по радио.
Мы берем курс на юг и летим точно вдоль линии фронта. В небе ничего подозрительного. На земле все кажется спокойным. Вражеская противовоздушная оборона молчит. Правда, мы летим на высоте 4000 метров. В общем, все идет хорошо, даже, по моему мнению, слишком хорошо.
Мы находимся уже более тридцати минут в полете, но хоть бы какая-нибудь добыча попала нам в зубы. Вот; наконец, в моих наушниках слышно потрескивание. Раздается легкое покашливание и спокойный голос Лёфевра:
– Следуй за мной, барон. Прикрой меня на пикировании. У меня неприятности.
Самолет Лёфевра клюет носом и на предельной скорости устремляется к земле по направлению к Дубровке. Я следую за ним на близком расстоянии. Скорость
Какое счастье, что мы были на высоте 4000 метров!
Пикирование продолжается. Я по-прежнему прикрываю хвост самолета Лефевра. Наконец вдали начинает вырисовываться взлетно-посадочная полоса нашего аэродрома. Я облегченно вздыхаю. Теперь Лефевру наверняка удастся сесть. Но вдруг его самолет начинает дымиться. Молочная струйка скользит вдоль фюзеляжа, превращаясь за хвостом машины в белую полосу тумана, которая с каждой минутой делается все более и более плотной. Мною начинает овладевать страх. Что это? Слишком перегрелся мотор? Или поврежден бензопровод? Последнее было бы намного хуже. И если это так, то образование тумана объясняется конденсацией вытекающего бензина.
В наушниках по-прежнему спокойно звучит голос Лефевра:
– Де Жоффр, иду на посадку... Я весь в бензине...
Я вижу, как он выпускает шасси и посадочные щитки. Кружась над аэродромом, продолжаю наблюдать. Он приближается к земле, приземляется и начинает даже рулить.
Я отчетливо вижу, как он открывает фонарь кабины. Он, должно быть, задыхается от паров бензина. И в ту секунду, когда я хочу закричать: "Он спасен!" - огромное пламя вырывается из кабины. Пылающий как факел Лефевр выпрыгивает на землю. Я вижу, как он катается по траве, чтобы сбить огненные языки, лижущие его одежду. Солдаты и механики бросаются к нему на помощь. Они сжимают Лефевра в объятиях и своими телами закрывают его так, что огонь появляется на одежде спасающих. В ста метрах от них вместо самолета - костер, в котором рвутся снаряды и патроны.
Я приземляюсь. Лефевра на носилках несут в санчасть. Его лицо. почернело от копоти, но не повреждено. Одежда летчика сгорела, почти дотла. Особенно серьезно, кажется, пострадали ноги. Он замечает меня. Его ресницы опускаются и вновь приподнимаются. Он улыбается, он совсем непохож на страдающего человека.
Лебединский, наш врач, не может сказать ничего определенного:
– Необходимо установить размеры и степень ожогов.
Глаза врача избегают наших встревоженных взглядов.
– Кроме того, - продолжает он, - не менее опасна закупорка почек.
В, три часа беднягу Лефевра увезли в московский военный госпиталь в Сокольниках. А через несколько дней на глазах у капитана Дельфино, который не оставлял его до последней минуты, Лефевр умер. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Похоронили Лефевра у основания памятника французским солдатам, погибшим в кампании 1812 года, - огромной гранитной пирамиды, окруженной барьером из стволов орудий, скрепленных цепями.