Норби
Шрифт:
– Ты сволочь, Норби!
Я развел руками.
– Знаю!
Шторы она задернула сама. На мои губы легла ладонь. Молчи!
Молчу.
– Хочется тебе все рассказать, только нельзя, нельзя. Ты хитрый и жестокий, ты никого не пожалеешь.
Слова-этикетки не значат ничего, падают, скользя по нашей потной коже, исчезают среди ее спутанных волос, гаснут в ее дыхании.
– У собаки есть предел, она может полюбить одного хозяина, второго, третьего. А потом все, душа умирает. Кажется, я тоже исчерпалась, я могу только
Хорошо, что можно не отвечать. И даже не думать, мысли вспархивают и улетают в такт ее стонам, не оставляя следа. Маленькая жизнь от одного щелчка выключателя до другого.
– Меня долго учили не верить людям. Я была очень хорошей ученицей, но все-таки ошибалась. И каждый раз приходилось умирать. Когда Марек меня бросил, я, как гимназистка, наглоталась таблеток, выстрелить в висок не смогла. Перегорела. Герда приехала слишком рано, она что-то почувствовала, не пожалела, не отпустила. Это было очень страшно – понимать, что придется жить дальше.
А потом кончились и слова, исчерпались за полной ненужностью. И никто не вспомнил о выключателе.
Коктейль из правды и лжи, смешать, но не взбалтывать. Насчет моей сушеной головы Мухоловка не лгала.
Все прочее – в осадке.
3
Сержант-каптерщик выложил на стойку груду вещей, пересчитал, шевеля губами, затем пододвинул толстую тетрадь в картонной обложке.
– Распишись!
Антек бегло просмотрел список. Шинель, полевая куртка, шаровары, ремни, фляга, летняя фуражка, котелок с ложкой и вилкой, горные ботинки – и еще много всякого, вот только.
– А почему без погон, пан сержант? И фуражка без орла.
Тот лишь плечами пожал.
– Все согласно заявке, парень. Если что не так, командиру доложись.
Форму было велено подогнать, игла и две катушки ниток, черных и защитного цвета, прилагались. А вот подсумок для патронов – нет. И «смертный» жетон, без которого солдат – не солдат, тоже нет.
Воевать придется без оружия и без имени.
– Выбор у вас невелик, Земоловский, – пан майор затянулся очередной папиросой. – Выполните задание – вернетесь героем, орден, так сказать, аванс. Если же нет, о вас никто и не вспомнит, даже ваша. То есть, я хотел сказать, даже панна Ядвига Сокольницкая.
Антек поморщился.
– Вы и ее сюда впутали? Мы действительно были знакомы, но у Ядвиги жених и. Помните русское стихотворение про титулярного советника?
Орловский блеснул моноклем и внезапно усмехнулся.
– Poshel titulyarnyj sovetnik i pyanstvoval s gorya vsyu noch, i v vinnom tumane nosilas pred nim generalskaya doch. Знаете, Земоловский, интуиция меня редко обманывает. Скорее всего, вы враг, искренний и убежденный. Но, я знаете, справедлив. Бой на шоссе, пулеметный расчет против танка – это было?
Бывший гимназист скрипнул зубами.
– Было! Расчетом командовал вахмистр Юзеф Высоцкий. Х-холера! Не нужен мне ваш аванс, его не забудьте. И еще ездового, Яцеком звали. По радио о
Ладонь майора впечаталась в стол.
– Хватит! Никто не будет забыт, обещаю. Но я сейчас о другом. Вы, пан титулярный советник, не просто воевали. О вас знают Президент и Верховный Главнокомандующий, вы допущены к самым главным секретам государства. А жених панны Сокольницкой в штабе шпорами бряцает и бумажки по начальству носит. Девушки – они чуткие, уж поверьте моему опыту. Скажу больше, генерал Сокольницкий сделал на вас ставку и проигрывать не намерен. Ядвига очень красивая девушка, правда?
Антек усмехнулся, вспомнив недоверчивого пана подпоручника.
Net na svete caricy krashe polskoj devicy. Vesela – chto kotenok u pechki – I kak roza rumyana, a bela, chto smetana; Ochi svetyatsya budto dve svechki!Орловский снисходительно хмыкнул.
– Да-да, Пушкин, помню еще с гимназии. Я почти уверен, Земоловский, что вы жили в СССР, хоть вы и не русский, это мы тоже проверили. Но сейчас мне все равно кто вы, откуда и на какую разведку работаете. Если выполните приказ, вам простится все.
– Да какой приказ? – не выдержал он.
– Не спешите! На месте все и узнаете, тогда и выбор нагляднее будет. Или вы нам помогаете – или выстрел в затылок.
Пан майор протянул руку с указательным пальцем вперед.
– Пиф-паф!
В крытом кузове грузовика темно. Конвоиры по бокам, брезентовый ранец у ног. Перед посадкой Антек успел взвесить его в руке. Тяжел! Там же и шинель в скатке. Орловский лично проверил, как сидит форма, даже прыгать заставил. Ничего не объяснил, но некоторые выводы бывший гимназист сделал. Горные ботинки – не зря, значит, не по шоссе идти придется. Что погон нет, тоже понятно. Не свой он. Чужак! Солдата отдают под трибунал, чужаку стреляют в затылок.
Мотор гудел ровно и мощно. Ехали долго, вероятно, Варшава уже далеко. Река жизни вновь текла мимо, обдавая холодными брызгами. Антек с ней не спорил. Даже если преодолеть поток и выбраться на твердый берег, идти все равно некуда. Разве что. Разве что к Маре, как он и обещал! Но что он ей скажет? Бежал с полпути, ничего не сделав? Нет, если куда и уходить, то в Свентокшиские горы, к крестоносцам майора Добжаньского. Там, по крайней мере, все ясно и просто. Едет улан, едет, конь под ним гарцует.
Бывший гимназист вдруг понял, что не жалеет о сгинувшей навсегда прошлой жизни. Слишком многое с тех пор случилось. Подпольщика-террориста, ехавшего ради «центрального акта» в Варшаву, уже нет, и, если подумать, хорошо, что нет. Зато есть черный Космос, в котором он обязательно побывает, пусть не сейчас, пусть через много-много лет.
Грузовик тряхнуло, и Антек еле успел ухватиться за скамейку. Подали голос тормоза. Старший конвоя встал, подошел к борту, выглянул.
– К машине!