Норби
Шрифт:
Auf die Position! Ziel! Feuer!..
– Хватит? Или рассказать в скольких убийствах подозреваетесь? Год назад вы исчезли из Львова перед самым арестом…
Черная шелковая удавка. Zradnikovi – sobacha smert!
– А в Белостоке вас просто проворонили. И я проворонил, поверил генералу Сокольницкому, и вы тоже постарались, забили нам всем головы сказками про уланов-призраков.
Он попытался повторить то, что услышал. Антин Немоловский-Косач, Организация Украинских Националистов… Spy, mij Anteku, spi lyubyj! Нет, ничего не изменилось, черная топь погибшей памяти лишь колыхнулась и снова затихла. Он ли, не он – ответа не узнать.
Оставили
– Еду я принесу, – Антек постарался, чтобы голос не дрогнул. – Поесть вам все-таки надо.
Выйдя в коридор и закрыв дверь, бывший гимназист вдруг осознал, что его война кончилась. Не сейчас, а тем зимним вечером, когда они шли с Ядзей по заснеженной улице. Все, что потом, тоже война, но не его, чужая. А на чужой войне не победить.
Пистолет спрятал, застегнул кобуру. Встретит чужаков – ну и пусть!
Коридоры были пусты, и лифт пуст. Антек без всяких приключений добрался до столовой, нажал нужные кнопки, поставил тарелки на поднос. Впрочем, старался он зря, Орловский вновь был без памяти. Бывший гимназист поставил поднос на тумбочку возле кровати, налил в стакан воды, пододвинул ближе. С тем и ушел, осторожно прикрыв дверь. Из соседнего бокса, где они ночевали с сержантом, забрал «Песнь о Роланде», там и прилег ненадолго, пытаясь привести мысли в порядок. Тщетно! Вода в реке стала мутной, горькой на вкус, бесформенные, безвидные тени окружили, обступили со всех сторон.
Он все же справился, пусть и с немалым трудом. Заставил себя встать, выпить глоток воды. Теперь можно и к себе, на этаж выше. Иного дома в этом мире у него уже нет. Больше по привычке, чем чего-то опасаясь, выглянул в коридор.
Лифт!
Дверь бокса он успел прикрыть как раз в тот момент, когда незваные гости вышли из кабины. Сейчас они увидят, что карточек в ящике нет, станут проверять каждый бокс. Или не станут? Они уже прошли три этажа, наверняка им все надоело.
Оружие доставать не стал, только закрыл дверь на задвижку. Бокс майора открыт, но Орловский без сознания, а с ранеными даже русские не воюют. Надо лишь подождать до вечера, пока чужаки все осмотрят и разбредутся по боксам. Не железные же они, в конце концов!
Он вернулся в комнату, сел на кровать, открыл книжку про Роланда, перевернул пару страниц. Нет! Ждать не стоит, иначе надо!..
Книгу сунул под мышку. Шагнул к двери, открыл.
Погнали тут коней французы вскачь. Как шпорят их они, как лихо мчат! Осталось им одно – рубить сплеча…Чужаков он увидел в конце коридора возле двери с надписью «Media communicationis». Трое – мужчины и женщина. Одеты странно, не для леса и не для войны, а словно для прогулки по Вислинским бульварам. Его не замечают, о своем толкуют.
Антек шагнул вперед, поднял руку:
– Эй! Панове, не стреляйте!..
4
– Hej! Panowie, nie strzelaj!
Сзади!
Я обернулся, ругая себя последними словами. Одно хорошо, звука выстрела я бы просто не услышал, если кричат, еще не все пропало.
Виноват, конечно, колобок, ну, и я отчасти. Два предыдущих этажа оказались пусты и неинтересны, но вот на третьем, по его предположению, должен быть узел связи. Сюрпризы, однако,
Мы вышли в коридор, а тут и местные объявились. Парень, одетый в синюю пижаму, стоял шагах в тридцати. С первого взгляда он не казался опасным, совсем юнец, хотя и с кобурой на ремне. Но в таких стенах опасны все, и я порадовался, что моя кобура расстегнута.
– Ваш? – повернулся я к колобку.
Тот ответил не сразу, прищурился близоруко, руками развел.
– Не узнаю. Здесь есть и местный персонал, как раз из ваших. Кричал он, кстати, по-польски.
Я мысленно ругнулся, некстати вспомнив сержанта Ковальски. Объясняйся теперь на пальцах! К счастью, парень сам решил языковой вопрос.
– Господа, не стреляйте! Перемирие!..
По-немецки! Я облегченно выдохнул. Длинное, словно гусеница, слово «Waffenstillstand» мне чрезвычайно понравилось. Но я слишком не обольщался. В любой миг из дверей могут выбежать парни с «томми-ганами», о которых я уже неоднократно вспоминал. Однако выбирать не из чего.
– Идите сюда, майн герр! – крикнул я, на всякий случай помахав в воздухе рукой, словно полярник на льдине, увидевший самолет. – Перемирие – хорошо. Мир, дружба, шнапс!
– За кого он тебя примет, Норби? – негромко рассмеялась Фогель.
Я дернул щекой.
– За глупого американца. Пусть смотрит на меня, а если потянется к кобуре – вали полиглота на месте.
– Посередине! – крикнул полиглот.
Я отсчитал двери. Между нами и гостем их шесть.
– Профессор – на месте. Фогель – пошли.
Первая дверь, вторая. Когда мы остановились, между нами и гостем оставалось ровно пять шагов.
– Добрый день, дамы и господа. Шнапса на объекте, к сожалению, нет. Есть спирт, но начинать с него я бы не стал.
Вблизи он не понравился мне совершенно. Лет восемнадцати, не низок, не высок, плечами не вышел, но взгляд. Будь это где-нибудь в джунглях, я бы уже выхватил пистолет. Так смотрят. Нет, не на покойников, но где-то близко. Словно мы все под пулеметным прицелом.
– Я – Антек. Так и называйте без всяких титулов и званий. Был в составе гарнизона объекта.
Я отметил про себя «был». Разжаловали?
– А сейчас здесь воюют. Вы попали как раз меж двух огней.
Я принял невозмутимый вид, словно при встрече с налоговым инспектором.
– Мы заметили. Стрелять по нам не надо, мы – граждане Соединенных Штатов Америки. Наша страна ни с кем не воюет, но своих в обиду не дает. Я – Корд, Джонас Корд.
– Анна Фогель, – негромко проговорила Мухоловка. – Антек! Может, для начала сделаем перемирие всеобщим? А потом и разберемся, стоит ли вообще воевать.
Парень ненадолго задумался.
– Все не так просто, фрау.
– Фройляйн, – подсказала она.
Антек без титулов и званий явно смутился. Кажется, парню и вправду не больше восемнадцати.