Non Cursum Perficio
Шрифт:
Лифт пришёл сразу – относительно новая кабина с ненавистной голубой галогеновой лампой. Вспомнилась почему-то недавно прочитанная культовая Антинельская книга «Чёрный муар»: «Вниз, на работу, я шла по лестнице, а на обратном пути попробую прокатиться на лифте – интересно всё-таки, где опаснее?».
Хмыкнув, я погрузился в кабину и вдавил кнопку первого этажа – под ней загорелась маленькая лампочка, такая же ярко-рубиновая, как капелька крови на моём пальце. С лёгким шорохом двери сошлись, кабина плавно нырнула вниз. И не успел я толком вспомнить о том, что не люблю
Я поднял взгляд от носков своих модных туфлей с медными пряжками в виде ящериц – и так и не сделал шаг через металлический порожек лифтовой шахты. Потому что там, по ту сторону этой железной полоски, жгли стерильный воздух яркие светильники с синеватым отливом, и прямо в белый пустой холл выходили двустворчатые двери операционной.
Во мне бесшумной волной поднялась паника. Что происходит?! В девятом общежитском корпусе нет, не может быть, не должно быть таких холлов, там не может гудеть беспощадная энергия под белым кафелем, там не могут хищно звенеть за дверями операционной какие-то инструменты…
– Отпустите! – неожиданно со стоном закричали где-то совсем рядом.
– Пожалуйста, не нужно, отпустите! – в этом голосе смешались боль, отчаяние и бессильная ненависть, столь жгучие, что я вздрогнул. Отступил назад. Упёрся лопатками в гладкую стенку кабины. Пытаясь не терять самообладания, нажал кнопку шестого этажа.
Ничего не произошло. Паника вцепилась в горло, когда за гулом работающей аппаратуры послышались шаги и голоса. Створка двери в операционную качнулась, потом открылись обе – оттуда вывозили на каталке чьё-то безжизненное тело под белой простынёй. Не в силах шевельнуться, я остановившимися глазами уставился на упавшую из-под простыни смуглую руку с исколотыми венами и ярко-алой, ещё не засохшей капелькой крови на сгибе безымянного пальца. Меня сотрясло в жестоком ознобе – я узнал голос, моливший о пощаде, голос из телефонной трубки в пустой вахтёрке на шестом этаже, мой собственный голос.
Остатками разума цепляясь за фразу «Не может быть!», я одурело, словно в кошмарном сне, наблюдал, как один из хирургов поднимает голову, ловит мой взгляд и трогает за локоть коллегу. Тот лезет в карман брюк под халатом, доставая воронёный «Magnum»…
Первая пуля вошла в металлическую окантовку дверей, вторая чиркнула по манжету пиджака, сорвав пуговицу. Последним рывком утопающего, уже ни на что не надеясь, уже чувствуя, как свинцовый град рвёт меня и алыми кляксами навсегда метит белый пиджак, я дрожащими пальцами набрал на панели шесть нулей, две восьмёрки и ещё один ноль.
С лёгким шорохом двери лифта схлопнулись, приняв на себя рой беспощадных пуль, и кабина взмыла вверх. Я обессиленно привалился к стене – ноги меня не держали. У правой туфли валялась оторванная медная пуговица – круглая, с маленьким отчеканенным лотосом. На её ободке горел блик голубой лампы. Почему-то я очень хорошо запомнил эту пуговицу, лежащую
Странный лифт отвёз меня обратно на шестой этаж, в облезлый холл с метелью за окнами.
– Ссобака, – немного нервно сказал я ему через плечо, подобрал пуговицу и вышел на лестницу мимо дежурного по этажу, удивлённо вытаращившегося на меня из открытой двери вахтёрки.
В наводнившем лестницу запахе щей из кислой капусты было что-то поистине родное и уютное. На третьем этаже из-под ног с мявом бросилась кошка, а через секунду я наступил на её еду, лежавшую на газетке. В цоколе же меня поймал Кросс из отдела радиооптики и минут двадцать компостировал мне мозги жалобами на недостаточное финансирование его великих исследований.
– Мне бы твои проблемы, – вздохнул я на двадцать первой минуте жалобной песни, и ушёл, оставив Кросса растерянно моргать мне вслед.
Центральный холл у лифта встретил меня привычным шумом и гамом – нечто среднее между славянским базаром и цыганской ярмаркой. Я иду среди оживлённо сплетничающих коллег, словно выходец с того света, не здороваясь, даже не кивая. Мне больше не интересны слухи о любовных похождениях Коркорана и завтрашнее меню в «Еде» – страх прорастает в моей душе, и никто не поможет мне выполоть эти всходы. Никто? Или?..
*
Я закончил говорить и умолк, перебирая в пальцах пепельно-белый длинный локон Ксандьи. Конечно, я не мог словами передать все свои чувства, свои сомнения и страхи, но Ксандья поняла меня. В темноте комнаты горели свечи – на полочках, в чашах с водой, среди герани на подоконниках, в подсвечниках на столике, даже на полу. Множество тёплых, чуть дрожащих огоньков. Мы с Ксандьёй, переплетясь руками, лежали на расшитом пёстрыми птицами шёлковом покрывале, и тепло гибкого девичьего тела под моим левым боком согревало мне сердце. За окнами продолжала неистовствовать февральская вьюга.
– Знаешь, сакилчи говорят: время – это бусины на нитке темпорального вектора, – задумчиво произнесла Ксандья, положив узкий подбородок мне на ключицу. В её кошачьих серо-зелёных глазах трепетали и таяли цветочным мёдом отражения огоньков свечей. – Иногда нить рвётся, бусины рассыпаются, и пока их не нанижут обратно, время выкидывает странные штуки. Есть такая пословица: «Когда конь несёт тебя всё вперёд, не думай, что не наткнёшься на его следы; когда ложишься спать, не будь уверен, что проснёшься завтра, а не вчера». Когда оживает твоя память, может умереть твоё будущее, Сао…
– Спасибо, я понял, – буркнул я довольно-таки зло. – Мне уже весьма доходчиво намекнули.
– Сао, мой любимый… – задумчивые глаза Ксандьи потемнели, она погладила меня по плечу узкой ладошкой, – я предчувствую беду, разлуку, расставание с тобой. Грусть в моих ветрах, Сао. Зима опоздала, и Норд ушёл, не дождавшись – а теперь его мир сходит с ума, и бусины времени со звоном катятся с порванной нити. Тебе нельзя оставаться в Антинеле, Сао. Уходи, пока крепки морозы, иначе ты не выберешься из его коридоров и лестниц.