Номер 16
Шрифт:
Однако сама квартира была удивительно просторной для такого типа многоквартирного дома, наверное, она предназначалась для большой семьи. Эйприл заметила даже лестницу на второй этаж. Между ободранной мебелью, темными книжными шкафами, засушенными цветами в амфорах и старыми снимками, закрывавшими стены, Эйприл разглядела остатки изначального декора — истинно британского, совершенно в духе семидесятых. Кое-где между безделушками и разномастными рамочками для фотографий проглядывала водянистая желтая краска. На ней виднелась черная россыпь грибковых спор. Эйприл даже ощутила за восточными ароматами их влажный гнилостный запах.
В гостиную набилось по меньшей мере пятнадцать человек,
Неряшливость в одежде и пренебрежение услугами парикмахера можно было бы списать на эксцентричность, потому что все они, без сомнения, были эксцентриками, однако же Эйприл подозревала иную причину: они намеренно вставали в оппозицию ко всему, что считалось эстетичным и было приятно взгляду. Эти люди простирались вширь или иссыхали, не считаясь со вкусами окружающего мира. Создавалось впечатление, будто они намеренно превратили свои фигуры в гротескные. Каждый мог бы считаться живым воплощением персонажа Феликса Хессена, сошедшего с гуашей и набросков тушью.
Три из пяти присутствующих дам сидели рядышком на кушетке. Все они были средних лет, их лица, раскрашенные словно у оперных персонажей, закрывали вуали. Тщедушные тела были облачены в длинные траурные платья, которые вызывали ассоциации с Первой мировой. Высокие кружевные перчатки с полупальцами выставляли напоказ первые фаланги с длинными ненакрашенными ногтями. Четвертая женщина, постарше, надела мягкую зеленую шляпу с обвисшими полями, которые скрывали почти все лицо. Пожилая дама утопала в кресле, словно маленькая девочка, ее голова замерла в нелепом аристократическом повороте. Как только Эйприл встретилась с последней взглядом, из тонкогубого морщинистого рта вырвался резкий, неестественный смех. Эйприл так и не смогла определить его причину. Затем старушка вздернула подбородок и снова застыла в угрюмом царственном молчании.
Гариет возвращалась, проталкиваясь между потертыми пиджаками и всклокоченными головами, раздвигая частокол тонких ног. За ней следом катился жирный пожилой человек — Харольд, как предположила Эйприл. Толстые линзы в коричневой пластмассовой оправе раза в четыре увеличивали глаза, голова у него была крупная, розовая и лысая, если не считать кольца тонких белых волосков, которые спускались на плечи засаленного парадного пиджака.
— А-а-а-а-а, — протянул Харольд, продемонстрировав десны с редкими зубами.
От его затхлого дыхания Эйприл сделалось дурно, едва не затошнило. Казалось, его маленький рот кишит бактериями. Несколько сохранившихся зубов были цвета нечищеного арахиса.
— Кровная родственница той, которую овеяло присутствием величайшего гения в истории искусства, посетила наше
— Мы издаем книгу через наше общество, — сообщила Гариет с таким восторгом, что все ее тело всколыхнулось. — Иллюстрацию для обложки нарисовал один из наших членов. Сегодня я покажу пробный тираж. Книга в твердом переплете будет стоить девяносто фунтов. С автографом!
Эйприл не знала, что ответить, поэтому кивала и растягивала рот в улыбке, пока не заболело лицо. К счастью, подыскивать слова ей не пришлось, потому что Харольду не терпелось представить ее. Не нашлась она что сказать и всем тем, кто пожимал ей руку, но члены общества так радовались знакомству, что сами болтали без умолку. Похоже, им в жизни не выпадало возможности как следует выговориться.
— Да-да, американка, — произнес пожилой господин с худым лицом и всклокоченными седыми волосами, зачесанными поперек конического черепа. — Харольд о вас упоминал. Вы были в Британской библиотеке? У них там есть неплохие репродукции «Искажений». А видели «Фигуру женщины, хватающей себя за лицо»? А «Роды: фигура мертвой женщины»? Репродукции этих работ тоже недурны.
Эйприл сказала, что не видела.
— Вы просто обязаны сходить в «Черного пса» и в «Отдых стражника», пропустить там стаканчик, — сообщил ей сильно шепелявый мужчина. — Хессен там бывал. С поэтом Брайаном. Конечно, названия заведений изменились, однако потолок над стойкой бара сохранился оригинальный.
Он быстро заморгал.
— Я могу сводить вас туда, — объявил квадратный мужчина в сюртуке.
Он был пьян и смотрел на ноги Эйприл.
— Успокойся, Роджер. Возьми себя в руки.
Харольд произнес последние слова довольно-таки раздраженно, после чего повел Эйприл дальше, туда, где сидели четыре дамы.
Взяв гостью за плечи жирными пальцами, Харольд заговорщическим тоном зашептал ей в ухо:
— Возможно, с первого взгляда Алиса покажется вам немного странной, но, уверен, вы со мной согласитесь, это зачастую совсем не плохо. Ей уже за девяносто. С ней действительно стоит познакомиться. Мы дорожим ее обществом. Понимаете, из всех нас она одна лично встречалась с Хессеном.
Эйприл вздрогнула, на мгновение стряхнув с себя оцепенение:
— Встречалась с ним?
Харольд довольно улыбнулся. Его огромные водянистые глаза плыли за увеличивающими линзами очков.
— Если точнее, была с ним знакома в тридцатые. В то время, когда гений выходил из периода «Сцен после смерти», насколько мы смогли установить. Однако ее память… Н-да… Не то, что раньше.
Эйприл вспомнила, что Майлз в своей книге писал, насколько трудным периодом был для Хессена конец тридцатых годов. В 1937-м он посетил Германию в надежде, что его примут как героя Третьего рейха, восхитившись тем, как он пропагандирует фашистские идеи в своем «Вихре». Однако к тому времени Гитлеру уже наскучили туманный мистицизм и культы, изначально вдохновлявшие национал-социалистов. Тогда низшие чины нацистов не только отвергли работы Хессена и его теорию живописи из-за все усиливавшихся в его творчестве тенденций к абстракционизму и сюрреализму, но еще и отказали ему в приеме в ряды СС. Как нередко случается с людьми, которые привыкли наживать скорее врагов, чем друзей, Хессен неверно оценил значимость своих трудов.