Ноль
Шрифт:
Кем бы он ни был. Кем бы ни была я…
Но возможность не представилась: сразу после алгебры Урод пропал. Под разными предлогами я несколько раз оглядывалась назад, он сидел, уткнувшись в телефон, а через пару секунд его место опустело, только рюкзак остался лежать на соседнем стуле.
Саша вернулся в кабинет чересчур счастливым – криво улыбался и переглядывался со своими шестерками, потирал кулак, озирался по сторонам. Узрев меня, он, к немому восторгу Алены, подвалил к нашей парте и остаток перемены распинался, что Веник доиграется – в скором будущем на него
– Тише! – я пыталась его вразумить, но Саша довольно осклабился:
– Переживаешь за меня, да? – и подмигнул, будто у нас есть какая-то общая тайна.
Всю литературу проклинаю себя – возможно, я подаю Саше какие-то смешанные сигналы? Почему до него не доходит, что он не нравится мне как парень?
Мои мысли заняты не им…
Но кавалеры в городке почему-то уверены: раз девушка свободна, значит, к ней можно подкатить и увести силой, не спрашивая ее мнения.
Я хорошо знаю Сашу: он упертый и обидчивый, в детстве мне всегда приходилось уступать ему в играх и спорах. Мой друг детства легко увлекается, но быстро перегорает. Остается надеяться, что в скором времени его внимание переключится на кого-нибудь другого.
Русичка проходится по списку литературы, заданному к прочтению на каникулах, и моя соседка тут же вызывается зачитать доклад.
Делаю вид, что мне жарко – расстегиваю верхнюю пуговицу на блузке, распускаю волосы и снова собираю в хвост, попутно оглядываюсь – за последней партой в третьем ряду никого нет.
Но рюкзак на месте, значит, Урод не ушел из школы.
Честно пытаюсь слушать корявый пересказ «Мастера и Маргариты» в исполнении Алены, разглядываю затылок Саши, кошусь на загадочные рожи Сени и Тимура, и смутная тревога превращается в испуг.
Лебедев грохнулся возле моей парты, раскидал мои вещи и посмел не извиниться…
Поднимаю руку и прошусь выйти.
Оказавшись в коридоре, я сломя голову бегу к пожарной лестнице. Сердце выпрыгивает из груди, замирает и вновь разгоняется до бешеной скорости.
У меня есть десять минут, не больше. Хватаюсь за ржавую дужку, открываю железную дверь и застываю: Урод, запрокинув голову, сидит на бетонных ступенях и держится окровавленными пальцами за переносицу.
Мгновение я вижу перед собой мальчика из далекого несбыточного сна – ангельского, солнечного, одуванчикового… И в бессилии сжимаю кулаки.
– Кто? – шепчу тихо.
Урод поднимает глаза и усмехается:
– Тебе какая разница?..
Подхожу ближе, опускаюсь рядом с ним на колени и пытаюсь разглядеть степень нанесенных повреждений, но он отворачивается.
– Почему ты никогда не сопротивляешься? Дай сдачи хотя бы одному! – умоляю я в тихой истерике, физически ощущая, как от удара хрустят кости, щекочет в носу и ломит лоб.
– В уличной драке на Заводской я бы их завалил, – расслабленно отвечает парень. – Но здесь – нельзя. Они же побегут мамкам жаловаться… А я и без того маньяк и урод.
Глотаю горький ком, отгоняю воспоминания, в которых кричала ему в лицо ужасные слова.
Только сейчас до меня
Его жизнь – кошмарный сон обывателя, из которого невозможно выбраться, разве что попытаться спиться или убить себя. А Лебедев упорно идет вперед по известному только ему пути и сохраняет при этом ледяное спокойствие…
Нашариваю в кармане бумажный носовой платок и протягиваю ему.
– Егор… – я уверенно произношу его имя. – Спасибо тебе. За алгебру.
– Пожалуйста, – он коротко мотает головой и отказывается от платка. – Но это было не ради тебя. Просто кто-то должен был наконец заткнуть этого гондона.
Обида царапает по сердцу, но я беру себя в руки:
– Все равно спасибо. Ты меня спас.
Урод неопределенно хмыкает, но не произносит ни слова. Мы молча сидим рядом – еще миллиметр, и плечи форменных пиджаков соприкоснутся.
Голова гудит, в ней кружится наполненный звездами космос…
Похоже, на пустыре он поставил верный диагноз: я действительно неравнодушна к нему. Не знаю, что со мной, но я бы хотела стать его девушкой. Или, если школьные слухи про них с Воробьем все же правдивы, быть для него хотя бы другом.
– Можно вопрос? – набираюсь смелости, и он кивает.
– Валяй…
– Ты правда предпочитаешь парней?
Съежившись, я жду, что меня пошлют или поднимут на смех, но он только пожимает плечами.
– Никого я не предпочитаю. Ни парней, ни девчонок.
– Но почему?!
– Я не люблю людей. Все они смотрят сквозь меня. Смотрят и не видят… – Он утирает пальцами кровь под носом и достает из лежащей рядом пачки сигарету. – Возвращайся, тебя будут искать.
– А ты? Сколько ты еще пробудешь здесь? – Я не хочу уходить, но ловлю быстрый, обжигающий злобой взгляд.
– Обо мне не беспокойся! – взвивается Урод. – Вообще не думай. Забудь!
Ну конечно: он не будет светиться, чтобы не подставлять Сашу и его прихвостней перед директором. А завтра скажет, что получил по морде не в стенах школы.
Я смотрю на его припухшую посиневшую переносицу, длинные пальцы и снова выступившую кровь, и слезы раскаяния давят на горло.
Виновата во всем я…
Он прав: мне нельзя к нему приближаться.
Медленно поднимаюсь на ноги, отряхиваю юбку и устремляюсь к выходу, но замираю у самой двери и, не оглядываясь, выпаливаю:
– Знаешь, Егор, меня тоже никто не видит. Все будто смотрят сквозь меня…
– Мне как-то пофиг… – раздается за спиной, и едкая фраза прерывается скрипом петель и стуком ржавой дужки.
Выхожу в пустой школьный коридор, дышу ртом, пытаясь справиться с коротким замыканием в мозгах.
Кажется, я безответно и намертво влюбилась в того, кем меня пугали в детстве. И очень хочу доказать ему свою преданность и любовь.
Тринадцать
В пятницу утром Урода встречают овациями, громче всех орут Сашины прихвостни, хотя их предводитель никак не выдает своей причастности к синякам и опухшему носу Лебедева.