Ноль три

Притула Дмитрий

До детской городской больницы доехали спокойно.

У въезда в больницу на мраморной доске написано было, что больница построена на средства субботника. Белые девятиэтажные здания.

Приняли у меня мальчика сразу, да и что спорить, если больница сегодня дежурит по городу.

Я вышел из бокса. Сыпал мелкий дождик. В колодце двора я показался себе маленьким и вовсе никому не нужным существом. Окна были темны, и в тишине, откуда-то сверху лился «Полонез» Огинского, даже не знаю, каким образом он мог звучать — детская больница, вечернее

время, но лился он как бы с неба, и это было столь неожиданно, что я замер у машины, и вслушивался в музыку, и «Полонез», что называется, достал меня, да так, что я готов был сесть на какую-нибудь скамейку и завыть в полный голос. Или хоть молча пострадать.

Но то была бы невозможная, хотя и красивая распущенность — да при шофере — нет, с неврастенией нужно бороться. И тогда я сел в кабину и мы поехали.

Неторопливо переговаривались с шофером — о погоде, о продуктах. Ехать без гонки одно удовольствие.

Уже въезжали в город, как женщина отодвинула стеклышко в кабину и сказала застенчиво:

— Доктор, а я рожать собралась.

— Интересное сообщение. Именно для этого я вас и везу в роддом.

— Нет, доктор, я буду рожать прямо сейчас.

Прихватив сумку и бикс, я быстро перебрался в салон.

— Мигалку включите, — сказал шоферу.

Он кивнул. Помчались.

Схватки были через полминуты.

— Ноги так. А теперь так! Отключитесь, — уговаривал я роженицу, словно бы рожать ей или нет зависело от ее или моей воли.

Нужно было продержаться минут двадцать до роддома, и повезло — продержалась.

С носилками вбежали в роддом.

— Куда? — крикнул девочке, сидящей у стола.

— За мной! — и девочка стала нашим поводырем.

Успели.

— Вам кого? — все-таки успел спросить у своей роженицы. — Мальчика или девочку?

— Девочку. Мальчик уже есть.

— Попросите акушерку, — сказал я медсестре. — Нужна девочка.

— Хорошо, — очень серьезно ответила медсестра, хотя, конечно же, моя шутка не была для нее шуткой первой свежести.

Обратно ехали неторопливо, отходя от гонки.

— Что-то, между тем, стало холодать, — сказал я.

— А когда гнали, чего-то печка испортилась.

И это сказалось очень скоро — я так замерз, что к концу дороги дрожал, как, к примеру, осиновый листочек.

С семи до восьми съездил на простенький вызов и принялся ждать конца смены, вернее, пятиминутки. Это было какое-то странное, я бы даже сказал, счастливое ожидание — ну, я ему сейчас выдам. Ну, вот только спроси он сегодня, как дела — уж я ему выдам.

Да, впервые за много месяцев ждал прихода Алферова.

И он пришел, энергичный, бодрый, веселый. Как дела? Общий такой вопрос. Нет, мне нужен вопрос не общий, но направленный только ко мне, и нужно максимальное стечение зрителей, и сердце мое томительно замирало в предчувствии близкого счастья. Дебют на провинциальной сцене, и в зале впервые полно.

И

вот пришли наши сменщики, и снова вошел Алферов — в свежем халате, при ярком галстуке.

— Что у вас нового? — спросил у всех по очереди.

Как же счастливо клокотало сердце — ну, дойди, дойди до меня.

— Что у вас случилось, Всеволод Сергеевич?

— Да ничего особенного. Вот только мальчика чуть было не загубил, — и я рассказал, как было дело. — И знаете, по чьей вине чуть не погиб ребенок?

— По чьей же, Всеволод Сергеевич?

Ну, какая подставка, он летит на огонь, словно мотылек.

— По вашей, Олег Петрович, — и я постарался послать ему обаятельную улыбку.

— Э, нет, Всеволод Сергеевич, вы почитайте список обязанностей. Проверка аппаратуры — ваша забота.

— Нет, Олег Петрович, я не могу уследить за всеми машинами. Это должна делать старший фельдшер. Если она не умеет или не хочет этого делать, тогда вы. Но вам это не по силам. И знаете, почему?

— Почему же, интересно? — он смотрел на меня с нескрываемым любопытством. Присутствовала и насмешливость — трепыхайся, трепыхайся, недолго тебе осталось.

— Вы не умеете работать. Вы не можете заведовать отделением. Я бы даже дал вам совет. Вернее, это просьба.

— Слушаю вас, Всеволод Сергеевич.

— Прошу вас: уйдите с этой работы. Сделайте это сейчас, пока не поздно. Вы не можете заведовать. Поверьте моему долгому опыту: у меня могла случиться трагедия, и она случится в ближайшее время. Вы развалили работу, за это кто-то заплатит своей жизнью. Я хотел бы ошибиться, конечно. Дайте людям работать спокойно — уйдите. Можете вернуться на прежнее место — мы вас просим.

Он побледнел, но сумел не сорваться.

— Спасибо за совет, — сказал сухо. А затем уже с металлом в голосе: — Но пока напишите объяснительную, почему вы задержались с вызовом. Виновные будут наказаны, вот это я обещаю.

— Лучше я напишу докладную на имя главного.

— Ваше дело, — бросил Алферов и ушел в свой кабинет.

21

Когда шел домой, на душе было тускло — сразу после моего утреннего взрыва радость улетучилась. Да, было тускло, и сердце ныло. Ну, и что я доказал? Ничего. Проку от этого мало — плетью обуха не перешибешь. Алферов, пожалуй, рано или поздно меня выпрет. Конечно, не сейчас, это было бы глупо — после критики-то.

Придя домой, я полежал в ванне, побрился и пошел к Наташе. О встрече договорились позавчера — у нее сегодня выходной день.

Я шел захламленным пустырем. Было слякотно, после дождей похолодало — дело к близкому снегу.

Помню такую малость. У меня развязался шнурок, я нагнулся, чтоб завязать его, потом выпрямился, и этого малого движения достаточно было, чтоб несколько слов, вяло копошившихся во мне, соединились в законченное понимание — моя жизнь прошла. Я и сразу и покорно с этим согласился.