Ноль три

Притула Дмитрий

Дом нашли сразу. Да нас и встречали.

У шестидесятилетней тучной женщины болела голова.

— А сердце что же?

— А сердце ничего. Колотится резвее, чем обычно. Видать, давление.

— А своего доктора почему не позвали?

— Так когда это она придет?

Ее было нетрудно понять — голова-то болит. Конечно, ей следовало вызвать своего врача. Это вызов не наш, и уж во всяком случае не кардиологической бригады.

Выговаривать я не стал. Больные теперь научились вызывать «скорую» с опережением.

Если скажут — болит голова, — диспетчер ответит: вызывайте своего врача. А если больной скажет — плохо с сердцем, мы сразу едем. Все равно в следующий раз именно так и вызовет. Так что накаляться не имело смысла.

Сказал Тане, что надо делать. А простейшее — магнезию, дибазол, все такое. Без тонкостей.

— А врача своего все-таки вызовите. Может, надо курс проделать, верно?

— Да. Мы уже вызвали.

— Вот и хорошо. Выздоравливайте.

— Вызывали! — повел подбородком на рацию Петр Васильевич, когда я сел в машину.

Я вызвал диспетчера.

— Везете? — спросила Зина.

— Нет.

— Возьмите Разуваево. Дом три. Задыхается.

— Принято. Разуваево. Дом три.

Вот тут я уже собрался — чувствовал, что работа предстоит тяжелая. Даже как-то уж так сел, чтоб не расслабляться. Разуваево было в десяти километрах от Марусина — несколько старых домов. Вызовы туда редки.

Нас не встречали. Прошли в висевшую на одной петле калитку, потом по скрипучим доскам на сгнившее крыльцо. В сенцах было темно.

— Куда дальше? — громко спросил я.

— Сюда, милый, — раздался откуда-то издалека слабый голос.

Открыл обитую какой-то рванью дверь — в полутьме разглядел сидевшую на кровати старуху в белом, сползшем на глаза платке. Старуха задыхалась.

И тут не было сомнения — тяжелая сердечная астма. И я невольно засуетился — это у меня неизбежно.

Торопливые расспросы. Когда появилась боль? Или ее не было? Куда отдает? Бывали боли прежде? Нет ли теплой воды в доме? Нет, печь второй день не топлена.

А вода была необходима — чтоб опустить в таз ноги старушки. И только тут я догадался спросить, сколько ей лет и как ее звать. Анна Ивановна. И семьдесят два года. А по виду ей было восемьдесят. Ходовое у нас выражение в таких случаях — божий одуванчик. То есть когда человеку нет места в больнице. Худое бессильное тело. Мышц нет, ребра и дряблая кожа.

— Несите кислород, Таня. И гоните через спирт. И зажгите весь свет, какой есть.

Хотя под потолком вспыхнула лампочка в сорок свечей, все было тускло.

Слушал Анну Ивановну, измерял давление.

Покуда Таня давала кислород, наполнял лекарствами шприцы.

— Вены гляньте.

— Вроде ничего. Хрупкие, конечно.

— Поехали. Этот шприц медленно — дроперидол с фентанилом. Еще давление упадет. Седуксен в ягодицу. Остальное в вену.

— Может, и седуксен в вену?

— Еще заснет на игле. А нам кардиограмму делать.

Вены были неплохие — не рвались. Однако хоть Таня ввела все, что было сказано, Анна Ивановна задыхалась. И давление не падало.

— Нате-ка

морфий в вену. Да стекляшку не потеряйте — голову открутят.

Мы сработались, она понимает с полуслова, и действуем мы именно в четыре руки.

— Ну, легче, Анна Ивановна? Боли нет?

— Ты знаешь, легче. И боли нет, — с удивлением сказала старушка.

— Вижу. Дышите получше. Кардиограмму! — это я уже Тане. — Что, хотите спать? Но потерпите — еще десять минут не засыпайте.

Таня поняла меня и ускорилась — быстро приладила аппарат, шла лента, а я ее сразу смотрел. Инфаркт сомнения не вызывал.

— А как же я здесь одна буду? Слушай, возьми меня в больницу. Ну, ведь еще охота пожить. Ночью испугалась — помру, а неохота. Это только говорят — вот бы помереть. Неохота. Дочь-то в городе. Это для нее как дача. Когда она приедет? До весны-то далеко. Возьми, а? У меня еще яблоки есть. И несколько мешков картошки.

— Хорошо, Анна Ивановна, мы вас возьмем без картошки. И даже без яблок. Носилки, — это я Тане.

Осторожно опустили Анну Ивановну на носилки. И прежде чем взяться за ручки, я глянул на часы — мать честная, полтора часа здесь отвертелись. Даже не заметил, как время пролетело. Делаем вывод (скорее в назидание Павлику) — время медленно тянется у бездельников.

— Понесли, Петр Васильевич. Не забудьте стекляшку от морфия, — еще раз напомнил я Тане.

— Все собрала, Всеволод Сергеевич.

Поставили носилки в машину, я сел у изголовья, у окошка салона, а Таня — на боковую скамейку.

— Петр Васильевич, вызовите Зину, пусть скажет терапевтам, чтоб приготовили место.

Машину покачивало. Анна Ивановна спокойно спала, я повернулся вперед, смотря через узкое окошко. Вдруг я увидел, что на обочине, перед самым выездом на шоссе на земле сидит человек и левую ногу он поднял на манер дула. Да, оперся на руки, а ногу тянет кверху — так сигналит нам.

— Остановитесь, Петр Васильевич. Чего это он?

Тот остановил машину, подошел к человеку.

— Два часа загорает, — крикнул. — Перелом, говорит.

Я вышел. Мужчина от радости прямо зашелся:

— Ну, повезло так повезло. Я за корягу зацепился. И вот загораю. До шоссе-то не дойти. А тут — бам! — и сам Всеволод Сергеевич.

— То-то и я смотрю — знакомое лицо.

— Точно. Пять лет назад возили меня к хирургу. Аппендицит тогда был. Да Зотов я.

У него был перелом наружной лодыжки, и я наложил шину.

— Сейчас сделаю укол.

— Да какой укол, — даже возмутился он. — Так доедем. Душа уколов не принимает. Вернее, задница. — В телогрейке, умеренно небрит, неумеренно весел — это, конечно, от удачи, мог здесь сидеть весь день, а тут сразу — нате вам — «скорая».

Я усадил его на скамейку рядом с Таней, ногу он выставил в проход. И что-то все безудержно лепетал — ну, повезло, и вот спасибо, надо же как повезло. Я просил его помолчать — больная спит, но это было бесполезно, он все удивлялся подвалившей удаче.