Noir
Шрифт:
— Я понял по твоему ответу, что ты не остановишься, и потому протянул руку. Ты оттолкнул её, но я всё же пойду навстречу и объяснюсь. Сам не люблю недосказанность. Дело в том, что мне известно, кто ведёт дело о гибели инспектора Дюрана. Комиссар Робер с говорящим прозвищем «комиссар-лопата». Если руководству нужно обязательно «зарыть» дело, то к нему подключают Робера и можно гарантировать, что никто никогда не увидит никаких результатов расследования. Робер раскроет дело и попутно уберёт все улики, указывающие на виновных, будь то вещественные доказательства или живые люди. Встав у него на пути, ты рискуешь жизнью, помни об этом.
— Благодарю за предупреждение, командант. Мне не впервой ходить
За этим разговором мы добрались до дома, занимаемого астрийским военным атташе. Правительство Астрии разорилось на двухэтажный особняк в квартале Реформи — одном из немногих мест, что сохранились с тех пор, как наш урб ещё именовался городом и был не крепостью, а морским курортом. Астрийские флаги на фасаде особняка уже были приспущены, и мрачные часовые у входа носили на правом рукаве формы чёрную повязку. Ни флагов, ни тем более часовых обычно в этом особняке не было, ведь граф Хоттек жил здесь частной жизнью и дом даже не считался территорией Астрии, как консульство. Однако теперь военный атташе был мёртв и наш союзник обставлял его смерть со всей присущей империи пышностью. Неподалёку от особняка уже собралась приличных размеров толпа — несколько горлопанов что-то рассказывали десяткам зевак, оживлённо жестикулируя.
— И как так получается, что никакой секретности не сохранить, — раздражённо произнёс командант, прежде чем выбраться из броневика. — Зеваки всё всегда узнают через считанные часы, а потом «жареные» новости появляются на передовицах газет.
Я мог бы рассказать ему о причинах, главная из которых — чудовищная перенаселённость нашего урба. Даже в приличных районах вроде квартала Реформи люди буквально сидят друг у друга на головах. Да и такой человек, как астрийский военный атташе, держал приличный штат слуг, и мёртвым его нашёл явно один из них. А уж эта публика точно не умеет держать язык за зубами.
Я выбрался из броневика вслед за командантом и теперь более внимательно смотрел на толпу. Через щёлки-бойницы в дверце боевой машины людей было особо не разглядеть. Один из лейтенантов последовал за нами, второй же повёл броневик в сторону, чтобы не перекрывать уличное движение. Толпа была разнородной, в основном состояла из тех же самых слуг, работавших на хозяев других особняков в этом квартале и подмастерьев лавочников и хозяев магазинов, обслуживавших местных обитателей. В общем, из тех, кто иногда мог позволить себе полентяйничать, а после с упоением рассказывать, как оказался в самой гуще недавних событий. Среди них резко выделялась женщина в чёрном платье, застёгнутом под горло. Она стояла в стороне от зевак и глядела на особняк атташе так, будто дыру в фасаде прожечь хотела. За всё время, что мы прошли от броневика до поста часовых у входа, она не отвела взгляда, и как мне показалось, даже не моргнула ни разу.
Рядом с часовыми отиралась пара ажанов [7] в синих мундирах и кепи. Грудь обоих украшали медные бляхи с номером квартала, за который они отвечают. И один из полицейских явно не должен был находиться здесь. Выходит, даже среди них есть самые обыкновенные зеваки, готовые бросить свой пост ради сомнительного удовольствия после поделиться новостями с товарищами по службе в ближайшем кабачке.
— Почему тут толпа? — рявкнул на них командант, подойдя к входу в особняк быстрым шагом — ноги у него были длинные, и нам с лейтенантом приходилось поспешать, чтобы не отстать от него. — Двое полицейских чинов торчат у входа в особняк, где лежит покойный атташе нашего союзника, и не предпринимают никаких действий, чтобы разгонять толпу. Вам, вижу, мундиры жмут, так вы быстро их лишитесь, если
7
Ажан — прозвище рядовых полицейских в Розалии.
Оба ажана вытянулись в струнку и отдали честь.
— Вмиг всё исправим, мсье командант! — выпалил тот, кто отвечал за этот квартал.
— Виноваты! — добавил второй. — Промашка вышла!
Ещё раз салютовав, оба едва ли не бегом помчались к толпе, на ходу выдёргивая из карманов медные свистки.
— Разгильдяи, — почти выплюнул командант, подходя к часовым.
Он протянул им документы, разрешающие нам входить в особняк. Те недолго изучали бумаги и пропустили нас.
Внутри особняк оказался практически роскошным — в нём не было и следа того, что сейчас принято называть былым величием. Астрия раскошелилась на самую лучшую обстановку для своего военного атташе. Ковровая дорожка на полу, вазы на тумбах у стен, банкетки для посетителей. Ручки из позолоченного металла без следов потёртостей — за этим явно пристально следят. У лестниц и дверей дежурили астрийские солдаты с чёрными повязками на рукавах, вооружённые пистолет-пулемётами Ригеля с короткими прямыми магазинами. Я помню, какой ужас они наводили в траншеях в первые недели после появления на фронте. Мы тогда думали, что ещё немного — и конец войне, но нет, так легко она заканчиваться не хотела. Ещё не напилась крови.
Нас троих беспрепятственно пропустили на второй этаж, в спальню атташе. Первое, что бросилось мне в глаза, — это идеальный порядок и покойник, лежащий в постели со сложенными на груди руками. Я без церемоний прошёл по недавно натёртому полу прямо к телу и глянул на него.
— И что же, — обернулся я к подошедшему команданту, — его так и нашли?
— Нам сообщили, что да, — кивнул тот, явно смущённый увиденным. — Я сам на месте преступления ещё не был, первым делом отправился в «Континенталь».
У дверей спальни показался слуга, попытавшийся закрыть их за нами, но я остановил его жестом.
— Милейший, ты кто будешь?
— Личный слуга господина покойного атташе, — выдал он, явно напуганный тем, что им заинтересовались.
— Подойди сюда и дверь за собой прикрой, — велел я, и слуга, привыкший делать, что говорят, подошёл. — Ты скажи, как хозяина нашли?
— Вот так, как есть, и нашли, — выпалил слуга, явно наученный кем-то, что надо говорить.
— Значит, военный атташе, — подключился командант, — так и спал в вицмундире и при орденах, как персонаж из анекдота про астрийцев? Ты кому врать вздумал?! — заорал он во всё горло. — На Иль-де-Салю захотел?!
Одного упоминания Иль-де-Салю — каторжного острова в Африканских колониях, откуда никто не возвращался, — хватило, чтобы слуга побелел как полотно. Челюсть его задрожала, по лицу обильно потёк пот, пальцы нервно теребили край ливреи.
— Отвечай честно, и всё обойдётся, — примерив на себя шкуру доброго полицейского, заверил я его. — Как нашли хозяина?
— В одной исподней рубахе, — быстро залепетал слуга, перед мысленным взором которого, наверное, уже проносились видения каторги на Иль-де-Салю, — лежал он наоборот, ногами к стене, стало быть.
— А в спальне что же, такой порядок и был?
— Да почти что. Разве только пропало что.
— Что именно?
— Дозвольте пройти, так оно лучше вспоминается.
Я махнул слуге, и тот принялся обходить спальню, где-то останавливаясь и поясняя:
— Вот тут часы стояли, невеликие размером, но дорогущие. Настоящий «Жаке-Дро», с клеймом. Здесь вот, в ящичке, хозяин табакерку держал с вензелем. А вон туда всегда бумажник клал, обыкновенно-то он стол запирал, да его взломали и вытащили всё оттуда.