Ноготок судьбы
Шрифт:
— Выбрось ее, выгони ее! — молила Марта, крича во всю силу легких.
Легко сказать! Я так же боялся отвратительного пресмыкающегося, как и она. Я поспешил положить на камин револьвер, оказавшийся тут некстати, и, вооружась палкою, погнался за жабой. Она прыгнула под кресло, я успел ее выгнать оттуда, но затем она умудрилась вскочить на стул. Сильным ударом я откинул ее в противоположный угол комнаты, но, вместо того, чтобы спастись через открытую дверь, жаба прыгнула под кровать Марты. Соскочившая в испуге жена бросилась к звонку и, звоня изо всех сил, оторвала его.
Жаба забилась под кровать в самый угол и не решалась покинуть своего места. Лежа на полу, я изо всех сил старался выгнать палкою пресмыкающееся, но все мои усилия оказывались тщетными. Палка прикасалась к мягкому рыхлому телу животного, и нервная дрожь охватывала меня.
Де Венс на несколько минут замолк. Он как будто мысленно разрешал какой-то вопрос, но потом продолжал:
— Когда жене моей разрешили встать с постели, — начал он, — ей захотелось во что бы то ни стало покинуть виллу. Мы переменили комнату, но она все же не могла совладать со своим страхом. Как и мне, впрочем, ей все мерещилась проткнутая шпагою жаба с судорожно вытянутыми лапками, с распоротым белым брюшком, из которого сочилась яркая кровь. Доктор, явившийся в ночь катастрофы, объявил нам, что убитое животное было самкой. По всей вероятности, вместе с самцом сидела она на пороге балкона, когда появился садовник. По-видимому, она не успела выскочить вместе с ним в сад и попала в гостиную, а оттуда к нам в спальню. Я вспоминаю, что в течение нескольких минут дверь из спальни в гостиную оставалась открытою (мы спали внизу, так как комнаты верхнего этажа оказались чересчур холодными). Вот вам и простое объяснение всего происшедшего.
Но кто объяснит мне таинственное очарование благоухающего сада этой виллы, ужас этой тревожной ночи, странную случайность, благодаря которой несчастное животное попало к нам с тем, чтобы так страшно напугать нас и затем погибнуть? Кто разъяснит мне тысячи необъяснимых ощущений, охватывавших нас во время нашего пребывания на этой вилле, ощущений, опутывавших нас каким-то недомоганием и неловкостью? Откуда и кем навевались на нас ночью странные и таинственные сновидения; почему оковывала нас днем эта сладостная истома, действовавшая нам на нервы как злокачественная малярия? Наконец, откуда шли эти таинственные необъяснимые страхи, вся эта лучезарная тоска цвета роз, эта томительная жажда смерти, одним словом, все ощущения, символизировавшие эту странную, таинственную виллу? Кто объяснит мне все это?
Надо сознаться в том, что когда контракт был нарушен и три недели спустя мы покинули «Царство роз», все молчавшие до тех пор языки сразу заговорили. Перед нами уже не стали скрывать того, что на этой таинственной вилле в продолжение двадцати лет, до самой своей смерти, жила безумная княгиня Черская. Нам объяснили, что там застрелился ее молодой сын… но… но ведь это же не доказательство?
И голосом нерешительным, в котором звучало сомнение, де Венс еще раз проговорил:
— Но ведь это же не доказательство!..
Новелла «Заколдованный сад» (год первой публикации неизвестен) печатается по изд.: Избранные рассказы лучших французских писателей. СПб., 1900.
КАТЮЛЬ МЕНДЕС
(1841–1909)
Гость
Это была великолепная речь. Никогда еще господин Морган-Левель, бывший в то время министром торговли, не поднимался до такой высоты. И благодаря отсутствию сухих технических терминов, благодаря изящному языку оратора, выгодно подчеркиваемому его красотой — красотой старца с его высоким лбом и седой бородой, — поднятый министром вопрос показался всем именно таковым, каким и был на самом деле, то есть большим, имеющим общественное значение, крайне заинтересовывающим все человечество. Каждую минуту с разных концов Палаты депутатов раздавались аплодисменты и ропот восхищения, и все единогласно признали, что еще никогда до сих пор на французской
— Да, господа! Во Франции, как и в Америке, в Старом свете, как и в Новом…
Морган-Левель вдруг остановился с видом человека, которого чем-то побеспокоили, хотя, быть может, и слегка, но в достаточной мере, чтобы взволновать его.
Он сделал знак приставу, который быстро вскочил на трибуну, и в воцарившемся мертвом молчании ясно были услышаны эти слова, сказанные самым обыкновенным тоном:
— Видите там скелет, который уселся в третьем ряду между господами Локруа и Мадье де Монтьо? Попросите его, пожалуйста, удалиться. Скажите ему, что я очень рад видеть его у себя и что я ничем не хочу его обидеть. Но он должен понять, что в этом обществе его присутствие неуместно. Идите, друг мой.
В изумлении пристав сделал шаг назад.
— Впрочем, нет, не беспокойтесь, — продолжал министр, — он уже сам встает, уходит…
Потом, повернувшись к собранию, он продолжал свою речь:
— Итак, господа, во Франции, так же как и в Америке…
Вечером этого дня доктор Дельтон вошел без доклада в частную квартиру министра, так как старинная дружба позволяла ему обходиться без всяких церемоний. Он протянул руку старцу, борода которого казалась особенно белой под абажуром лампы и который спокойно работал в своем большом, мрачном кабинете, обитом старинными обоями и почти лишенном мебели.
— Прежде всего — поздравляю! Говорят, что вы были великолепны! Вы знаете, ведь вас очень серьезно метят в президенты Республики. Но только, черт возьми, что за фантазия явилась вам? Что это за история со скелетом? Скелет в Палате депутатов? Вы разыграли какой-то фарс, который совершенно не в вашем характере, и я, право же, ничего не понимаю!
— Фарс? — медленно повторил министр с грустной улыбкой старца, знающего многое. — О нет. Это был далеко не фарс. Я действительно видел скелет между господами Мадье де Монтьо и Локруа. На нем был черный костюм, и своей костяной рукой он придерживал у бедра цилиндр. Который теперь час, дорогой Дельтон?
— Около девяти.
— Если вам не предстоит ничего особенного, то останьтесь у меня. Мы выпьем чаю, и я представлю вам свой скелет, который скоро придет. Обыкновенно мы для развлечения играем с ним в шахматы или в экарте, так как он не говорит ни слова. Ну, а сегодня нас трое, так что мы можем даже сыграть в преферанс, — смеясь, прибавил Морган-Левель.
Доктор бросился в кресло и слушал, скрестив руки. Старик продолжал своим медленным, серьезным тоном:
— Вы думаете, что я сошел с ума? Нет, я вполне владею своим разумом. Несмотря на возраст, все мои умственные способности отлично сохранились благодаря гигиене ежедневного, размеренного труда, чем чересчур пренебрегают нынешние люди. К тому же, занятый цифрами и математически точными построениями, я никогда не чувствовал склонности к химерическим грезам. Я — это явная противоположность человека, подверженного галлюцинациям. Ни малейшего суеверия. Я даже скорее атеист. И, тем не менее, правда, что во все дни моим товарищем, гостем, другом является скелет. Скелет, который ходит, садится, протягивает мне руку, жестами осведомляется о моем здоровье, кивком головы благодарит меня за приветствие. Не просите меня объяснить вам это странное явление. Я констатирую его, только и всего. Я стою лицом к лицу с невозможным фактом, к которому я в конце концов привык. Прежде я восставал против этого. Я не верил своему зрению, осязанию. И делал большую ошибку! Потому что скелет этот существует, его можно видеть, осязать. Что же было мне делать? Ведь это факт, лишенный всякого фантастического элемента… Реальность, которую я не оспариваю. Теперь меня могло бы удивить, если бы однажды я не увидал скелета. Возможно даже, что я бы испугался, если бы однажды не увидал его. Он представляет собою часть моего существования. Он — это нечто вроде родственника, которого принимаешь по привычке, не обращая на него особенного внимания; вроде мебели, форму которой даже не замечаешь, так как давно ею уже пользуешься… До сих пор я еще ни с кем не говорил о нем, потому что мой гость со своей стороны окружал свои появления известной тайной, посещая меня только в часы уединения. Но раз сегодня он выдал свое присутствие перед всеми, то и я тоже считаю себя вправе отрешиться от своей сдержанности. Поэтому не вижу причин, почему бы мне не рассказать вам все.