Шрифт:
Annotation
Действие сценария «Нога» происходит в двоящемся, троящемся, бесконечно отбрасывающем метастазы пространстве с параллельно происходящей жизнью. А может, и наоборот: это одно и то же пространство, но пространство-оборотень, ловушка, омут, требующее от героя каждую минуту узнавания заново. Граница между чужой страной и своей, прошлым и настоящим, вроде бы существует — вот же она, и столб, который врыли для ее обозначения герои, стоит на своем месте. И с одной стороны — свой друг, своя прекрасная незнакомка,
Из книги «Надежда Кожушаная. Прорва и другие киносценарии» [киносценарии и эссе]. СПб.: Сеанс, Амфора. 2007
Надежда Кожушаная
1. Пятница
2. Рыжий
3. Больница. Коридор
4. Палата
5. Нога
6. Пост
7. Свои и чужие
8. Новая трудовая жизнь
9. Покушение
10. Формальности
11. Решение
12. Дорога
13. Смерть
Надежда Кожушаная
Нога
Киносценарий (1992)
По мотивам рассказа У. Фолкнера
1. Пятница
Солдаты были похожи, и их можно было перепутать, если бы один не был такой рыжий. Они аккуратно разметили то, что им надо было выкопать сегодня, сели отдыхать. Столб с табличкой чисто армейского предназначения лежал рядом.
Девушка — метров за тридцать от них — перебегала от дома к сараю, обратно, быстро и легко, как будто не было такой невероятной жары. Бежала — и упала вдруг с размаху на землю так, что видно было что-то из белья. Сразу вскочила и спряталась в доме.
— Рыжий, — сказал Мартын. — «И в Макондо пошел дождь!»
— «И шел он год, десять дней…» — подхватил Рыжий: они очень любили цитировать.
Потом они поднялись и долго долбили одной лопатой по черенку другой, ковыряли черенок ножом, пока не доковыряли до того, что черенок сломался. И пошли к дому, где пряталась девушка.
Нет, она не появилась, разговаривать пришлось с ее братом — таким же пацаном, как они сами, но таджиком и потому серьезным и прямолинейным. Скорее всего, он понял, чего им надо, потому что молча вынес из сарая целую лопату, а потом, когда они, похихикивая над своей неудачной хитростью, плелись обратно, крикнул:
— Эй! — и заставил вернуться и взять еще одну лопату, чтобы потом не было нужды приходить опять.
Они выкупались в ручье, потому что копать все равно не хотелось. Двое наручных часов висели на сучьях дерева.
— О аква, о аква миа! — орал Рыжий.
Они все-таки врыли
Ели они, конечно, с непередаваемым удовольствием. Девушка — ее звали Камилла — хотела уйти сразу, но что бы они были за солдаты, если бы отпустили ее сию секунду?
— А представляешь, на выпускном! — рассказывал о ком-то Рыжий. — «Эпителий нежный-нежный! Подии прямые, волосяной покров длинно-каштановый…»
— А Наталья слушает, и рот так отваливается, — перебил Мартын.
— «А мануалии! — спел Рыжий. — А мануалии!»
— А понимаешь, про что? — спросил Мартын.
Она засмеялась и спрятала лицо.
— Эпителий — кожа, подии — ноги, мануалии — руки, — объяснил Рыжий.
— И Наталья! — опять вставил Мартын. — У нее усы до подбородка!
— А Мартын в это время с «А» классом в бутылочку шпарит!
Камилла смотрела то на одного, то на другого, особенно на Мартына, потому что на Рыжего смотреть ей было стыдно. А Мартын украдкой следил за ее братом, который выстоял свое и медленно пошел к ним.
— Спасибо. — Мартын вскочил на ноги. — Проводим?
Они пошли к дому втроем и все равно опоздали: брат остановился, выждал их, дал солдатам пройти вперед и рявкнул вдруг сестре что-то значительное, отчего она закрыла лицо и побежала, заплакав.
Никак не хотелось уходить, хотя Камилла даже не высунулась потом ни разу из дома.
— Ты играешь? — спрашивал Рыжий ее брата. — Сыграй! — И расстегивал новенький аккуратный аккордеон. — А кто играет? Сестра?
— Нет, слабо! — отнекивался брат одним-единственным русским словом, которое знал и которое подходило к случаю.
Мартын взял аккордеон и изобразил известное до-ре-ми-до-ре, что на музыкальном языке означало не самое приятное для слушателя.
— Я забыл, где у Камиллы жених служит? — спросил Рыжий.
— Владивосток, — ответил брат.
— Моряк?
Брат кивнул.
Мартын рявкал аккордеоном, а брат Камиллы внимательно смотрел на Рыжего.
— Ладно, пора, — сказал Рыжий, так и не дождавшись Камиллы.
Они уходили, и брат подарил им на прощанье пазуху яблок, удивленный таким удачным поворотом дела.
— Спасибо, — искренне сказал Рыжий. — Извини нас.
Они забрали лопаты и шли к лагерю, как вдруг из дома понеслись наконец звуки, извлекаемые, конечно же, Камиллой: она играла что-то из своего выпускного класса музыкальной школы.
— Есть! — сказал Рыжий, подняв палец.
— А как ее зовут, я забыл, — спросил Мартын.
— Камилла. Что значит — долгожданная.
И как это бывает в секунду покоя и блаженства, когда так просты и вероятны они, увиделось самое нелепое, что могло увидеться: Рыжий, мертвый, в какой-то другой земле, и орущий Мартын, ноги его засыпаны землей, обе, так, что не видно даже крови.