Ночью
Шрифт:
Почему она не последовала с ним? Или ничего не получилось? Тогда почему ОНА оставила свой номер телефона? Как ее звали? Сергей не знал.
Но раскрыв сложенную вчетверо страницу из блокнота, Сергей прочел имя, а также еще раз убедился в том, что она действительно оставила свой номер телефона.
Сергей обязательно позвонит ей, если ему станет одиноко, словно в службу досуга, только в этом случае, он воспользуется услугами латентной проститутки, которая себя таковой не считает, ведь их секс произойдет, пускай и при свечах, но накрывать на стол будет Сергей – и никакой любви: дорогое
И потом?
Он получит свое.
За деньги, как обычно, ведь другого пути Сергей уже не видел.
Вложив страницу из записной книжки обратно в карман, Сергей снова решил пропасть в мистическом мире снов, что открываются белоснежными воротами, словно в рай, исключительно и только когда Сергей пребывает в самом лучшем расположении духа на своем красненьком диванчике.
Глаза медленно закрывались, но ужас вчерашнего вечера, этой ночи, в которой снова слились воедино безумие и желание любить, не давал еще какое-то время забыть о себе, хотя Сергей и понимал, что устроил с кем-нибудь скандал, с кем-нибудь подрался и как обычно кого-то послал его на три буквы, ему все же было немного жутковато от той мысли, что рано или поздно пасть случая или роковой оплошности поразит Сергей своей вонью, от которой приходится только кашлять и пить таблетки.
И снова кашлять и пить таблетки.
Какие-нибудь.
Любые.
Не важно какие, главное вкусные.
Но есть один нонсенс…
… и поскольку таблетки, преимущественно, всегда невкусные, а подчас даже горькие.
Такую пилюлю пил сейчас и Сергей, и, наверное, всегда – одну и туже – невкусную и горькую, пахнущую так, от которой рвет, которая является последним и единственным средством поддержания жизнедеятельности в этом непонятном и странном мире, где вместо солнца почему-то луна, а небо всегда грустное, и только плач облаков можно будет увидеть, что словно играют на сцене роли тех, над которыми она медленно и постепенно проплывает на бескрайнем небе снежные или дождевые слезы, смотря на которое хочется раствориться в его акриловом свете.
«Мы всегда там, где не можем быть», – как сказал бы Сергей, допив остатки красного сладкого вина из глубокого бокала.
Сегодняшние сны, видимо, не станут вестником будущего, ведь выходные всегда сопровождаются бездельем, пьянками и бессмыслием, проходя так быстро, как, действительно, проходит сон.
Вещих снов не бывает.
И словно приговор бы прозвучали эти слова, но такие же бессмысленные, как все остальное, что только могло окружать.
Белоснежные ворота мира сновидений практически отворились, впустив прохладное дуновение легкого ветерка, напоминающего о беспечности прошлых дней, где было так все просто и легко, где не существовало бы слова НЕТ и не было бы безвыходных дорог.
Но луна не может всегда сиять, поэтому Сергею пришлось мириться с неизбежностью, в которой, как бы плохо не было, придется существовать, дышать, выбирать, бояться и быть тем, кем быть не должен и не являешься, но Сергею – таковым быть приходилось.
Вино заканчивалось и Сергей, уже практически провалившись в сон, допивал его остатки. В его руке
Вместо потолка словно проплывали нахмурившееся облака, которых ничего более не радовало.
Телевизор словно не показывал, а что-то говорил или, по крайней мере, хотел сказать.
А сам Сергей вновь обо всем жалел и мучил себя заниженной самооценкой, видимо, так находя оправдание своим неудачам и тому, что со многими, если не со всеми, проблемами он не может справиться.
Все, что он создавал – всегда рушилось.
Из рук вываливалось все.
Возведенные когда-то объекты желаний или те, о которых всегда мечталось, – быстро и благополучно исчезали, а иные построенные на этом пути строения стремлений рушились щелчком пальцев.
Вино кончалось, и вместе с ним приходила эпоха МИРА В НИГДЕ И НИКУДА.
Вино заканчивалось также неизбежно, как и тонул Сергей, все глубже и глубже на дно, уходя под звуки неслышимой музыки годов 70-х или под диско-марш, но только траурный, исполняющий клювами ворон, наблюдающих сквозь воду мучения и молчаливые крики утонувшего персонажа, вроде бы и созданной самим собой, но все же чей-то придуманной историей.
Последнее прости перед самим собой вырывалось с чуть приоткрывшихся губ, последний жест исполнялся его рукой без ведома хозяина, и дрогнула нога, как знак, что скоро Сергей потеряется – потеряет себя, ведь уснет.
Потеряет себя также, как и теряет и терял свой облик ночью или при комнатном свете, когда не мог отдавать отчет своим действиям, что наутро становится слишком страшно от одного только воспоминания о вчерашнем.
Черт, действительно, иногда становится страшно, но только не теперь. Теперь Сергей дошел до кондиции. А, может, еще и дойдет, но в любом случае приблизится к ней. К этой красной в черноте, что всегда окружает, черте, как знамению на руке, что манит идти по ней куда-то в неизведанный мир с его открывающимися тайнами и загадками.
«Сергей», – словно раздалось в сознании.
Он приоткрыл глаза.
Никого.
Кроме экрана, что смотрел на него.
Телевизор шел не громко, вполне умеренно, чтобы дать еще возможность уснуть. Сергей всегда делал звук практически на бесшумный режим, чтобы было чем подумать в тишине.
«Может быть, подкурите мне сигарету?», – спросила она, как вспоминал теперь Сергей, поправив упавшую на нежную кожу ее лица прядь волос.
Ее красные губы слишком выражались на приятном, но таком отталкивающем выражении лица, хотя голубые глаза едко прожигали своим взглядом, словно как у девушки-разведчика.
Тем не менее, Сергей нашел все же в себе силы подкурить ей сигарету, шатнувшись и чуть ли не упав.
Фонарь освещал их, приглушенный его уличный свет трепетал их тени, играющие на грязной дороге, где они стояли возле одинокой лавки в каком-то из тысячи мини-парков где-то на окраине Москвы, куда Сергей, каким образом забрел, так и никогда не вспомнит и не поймет.
Неслышимая музыка романтических вечеров окутывала их, и поэтому она не могла не спросить, что за странник возник перед ней, к тому же Сергей не собирался далеко отходить.