Ночью, в сиянии полной луны...

Ньюман Ким

Действие происходило в Старой Калифорнии, которой она никогда не была, автор смешал в одну кучу самые разные времена: время миссионеров, время мексиканского владычества, время "золотой лихорадки". Героем этого идиотского вымысла был дон Диего де ла Вега, молодой дворянин, который напялил на себя маску и стал отступником. Этот защитник добродетели и справедливости называл себя Зорро, Лис. В этом Зорро я уловил отголоски историй Хоакина Мурьеты и Соломона Пико. Но в его знаке, который он элегантно чертил острием клинка, а отнюдь не когтем, я узнал себя.

Как все люди, мы

рассказывали всякие истории и пели песни. Нет такого, о чем нельзя сложить историю или песню. Я уже явно прокрался в эти легенды, и в пересказах они дошли до этого писателя-англоса. Я не знаю, где МакКалли услышал про зигзаг.

В первый момент я был потрясен, но решил, что эту невразумительную книгу скоро забудут. Насколько я мог судить, она была не слишком хорошей.

На следующий год я был в бегах. Впервые ночные подвиги Лиса не были списаны на какого-нибудь зверя. Имя Диего прозвучало в полицейских расследованиях, и мое описание было передано в агентство Пинкертона, нанятое на деньги тех, кого я убивал. Наука нового столетия наступала мне на пятки.

Я нашел приют в сердце растущего города. В старом районе вокруг только что появившегося, новенького вокзала. В Калифорнию прибывали целые толпы тех, кто хотел работать в кино. Ковбои и красотки разгуливали по улицам, надеясь, что их заметят. Тысячи людей были наняты для "Нетерпимости" Д. У. Гриффитом, который уже царил тогда на съемочной площадке.

В миссии (я вернулся наконец в мир моего отца) я услышал, что киностудия ищет мужчин из моего народа. Они платили до пятидесяти центов в день.

В период между полнолуниями я должен был что-то есть, как и все остальные, так что я пошел на студию "Юнайтед артистс". Толпа рыжеволосых ирландцев и упитанных шведов во всю глотку вопила "карамба!" и "арриба!". Вместе со многими другими меня отобрали "в массовку" в новом фильме Дугласа Фэрбенкса.

В первый же день помощник режиссера, в бриджах и вязаной шапке, выделил меня как "типаж". Мне подыскали костюм, карнавальную пародию на одежду рико, и приклеили на губу усы, выдали шляпу и шпагу и отправили на съемочную площадку.

Теперь это называют немым кино, но в съемочном павильоне было шуму больше, чем на фабрике или на поле боя. Воздух звенел от треска декораций, стрекотания камер, криков режиссеров, болтовни массовки и грохота бутафорских разрывов. Небольшие инструментальные ансамбли громыхали, соревнуясь в громкости друг с другом, создавая "музыкальное сопровождение" для любовных, насильственных, трагических и комических сцен.

Декорации Фэрбенкса представляли собой гасиенду в Старой Калифорнии или какую-то тому подобную чушь. Появился Дуг, как его все называли, — на удивление маленький человечек, что объясняло, почему многие мужчины, внешне ничем не хуже меня, но более высокие, не смогли получить роль в его фильме. Он был одет в черное, на нем были маска и широкополая шляпа.

Хотя Дуг Фэрбенкс был коротышкой и толстяком, это был настоящий герой, который и выглядел как герой. Его лицо, к моему облегчению, не сияло

сверхъестественным светом. Я никогда не убивал никого из знаменитостей, возможно, этим объясняется мое долголетие.

В сцене, где в него стреляют под ослепительными огнями дуговых ламп, Дуг сражался на шпагах со злодеем-офицером (тип, который я помнил слишком хорошо) и окончательно унизил своего поверженного противника, оставив острием клинка на его шее отметину.

После того как поединок был снят несколько раз, на сцену вышел гример и занялся актером, который играл подлого офицера. Я стоял неподалеку, завороженно глядя, как гример делает свое дело, искусно изображая свежую рану. Дуг подошел и довольно ухмыльнулся при виде раны, предположительно нанесенной им.

Это был зигзаг. Мой зигзаг.

— Как называется этот фильм? — спросил я у другого статиста.

— "Знак Зорро", — ответил он.

XIII

У Стюарта перехватило дыхание, когда коп-убийца опустился на колени рядом с ним и тяжело уперся ему в грудь ногой в мягком наколеннике. Коп вытянул нож из ножен на своем таком практичном ремне. Зазубренное лезвие засеребрилось в лунном свете.

Этот нож будет последним, что Стюарт увидит в жизни.

Он напечатал роман. Это уже что-то. Год назад он говорил, что, сделав это, смог бы умереть спокойно.

Полицейский занес нож для удара. В самой верхней точке замаха он помедлил на кратчайший миг.

Должно быть, он любил заниматься сексом.

Стюарт заставил себя смотреть не на лезвие, а в глаза своему убийце. И не увидел ничего.

— О чем думаешь напоследок, ниггер?

На этот раз ему не придется добрых двадцать минут размышлять, как правильно ответить.

Потом тяжесть вдруг разом исчезла. Какой-то зверь — большая собака? — вылетел ниоткуда и ударил копа в бок, сбросив его со Стюарта, отшвырнув на тротуар на другой стороне улицы. Они врезались в ролл-ставни ломбарда.

Там, под вывеской с тремя шарами, [45] зверь вцепился в копа всеми четырьмя когтистыми лапами. Показалась кровь.

45

На вывеске ломбарда обыкновенно изображены три золотых шара — вывеска ростовщика (предположит. от герба рода Медичи). — Прим. пер.

Стюарт сел, слишком потрясенный, чтобы чувствовать боль. Команда Смерти ошеломленно застыла. Зверь двигался слишком быстро, чтобы мозг успел осмыслить то, что видели глаза. Это была не собака, но это был и не человек.

Существо ухватило полицейского за горло и ударило его о ставень ломбарда. Ботинки копа болтались в нескольких дюймах от тротуара. Палец с острым когтем вонзился ему в шею. Кровь брызнула, будто сок из апельсина.

Свободной рукой — это была скорее рука, чем лапа, длинные пальцы оканчивались прочными когтями — зверь разорвал на своей жертве бронежилет и униформу, обнажив белое тело, безволосое и без всяких татуировок. Тремя взмахами руки он начертал знак.