Ночной ураган
Шрифт:
Он заставил Джинни встать на четвереньки и нагнулся над ней, лаская свисающие, словно спелые плоды, груди, и, когда наконец вонзился в нее сзади, Джинни выгнула спину, прижимаясь бедрами к его животу, и Алек, застонав, прикусил зубами мочку ее уха. Потом его пальцы скользнули ниже, запутались в тугих завитках, только чтобы отыскать и дразнить набухшую раскаленную точку, где, казалось, сосредоточилось желание, и наступил ее черед стонать и кричать, выплескивая ослепительно прекрасные ощущения, захлестывающие ее жгучими волнами.
— Алек, —
Алек начал двигаться короткими, жесткими толчками, пока пальцы плели волшебное кружево ласк, сводя Джинни с ума. Она встречала его на полпути, жалея лишь о том, что не может поцеловать его, почувствовать его язык во рту, теплое дыхание на щеке, когда он взорвался горячим фонтаном семени.
— Это было прекрасно, — шепнула она позже, лежа на боку и положив голову ему на плечо.
— Да, — рассеянно отозвался Алек.
— Что, милый? Что стряслось?
— Мы уже делали это раньше.
— Да, в Балтиморе.
— Я не вспомнил это… не видел, как остальные вещи… просто почувствовал… не знаю, сможешь ли ты понять… словно что-то знакомое… сознавать, как глубоко я в тебе, знать ощущение веса твоих грудей в ладонях, таких теплых и мягких… и твоей плоти… горячей, влажной, набухшей… и потом, когда ты вздрагиваешь и выгибаешься, и ноги трясутся, и я врезаюсь все дальше, так что становлюсь частью тебя… или ты — частью меня, что, в конце концов, одно и то же.
Чувствуя, как вновь нарастает знакомое возбуждение, Джинни приподнялась на локте, наклонилась и поцеловала мужа.
— Означает ли это, что ты меня простила?
— Возможно, — шепнула она и снова поцеловала его. — Не могу долго сердиться на тебя, как бы ни хотела. Я жалкая, слабовольная женщина.
Это утверждение звучало не совсем искренне, но Алек сам не мог понять, почему так думает. Конечно, она злилась на него, но на ее месте он испытывал бы такую же ярость. С тех пор как память изменила Алеку, он знал лишь одну Джинни — милую, добрую, восхитительно мягкую и уступчивую в обращении как с ним, так и с его дочерью. Но что-то все-таки тут не так.
Алек покачал головой, уставясь в гладкий белый потолок. Только непонятно, что именно.
Он долго слушал ровное сонное дыхание жены пока не забылся сам.
На следующее утро в спальню тихо вошел Пиппин, чтобы разжечь огонь в камине, и, глядя на укутанных одеялами, мирно спящих в объятиях друг друга хозяина и хозяйку, широко улыбнулся.
Когда Алек открыл глаза, в комнате было тепло. Откинув покрывала, он осторожно высвободился из объятий Джинни, глядя на ее обнаженные груди. Белые и мягкие, и стали теперь гораздо полнее. Алек осторожно тронул кончиком пальца розовый сосок. Джинни вздрогнула и открыла глаза.
— Доброе утро.
Джинни улыбнулась и откинула голову, бессознательно предлагая ему нежные холмики. Алек улыбнулся в ответ, хотя и с некоторым напряжением, и поспешно прикрыл ее простыней.
— Сегодня мы делаем покупки
Именно Алек отвез Джинни к мадам Джордан, француженке, вышедшей замуж за англичанина, впоследствии погибшего в Трафальгарском сражении.
— Так я зовусь много лет, — пояснила она с неистребимым французским прононсом, — нет смысла что-то менять.
Для Джинни это стало повторением подобной же сцены в Балтиморе. Она покорно наблюдала, как муж и мадам Джордан обсуждают ткани, фасоны и выкройки, мгновенно доставленные тремя помощницами. Ее беременность обсуждалась так свободно, словно Джинни стала невидимкой. Покрой выбирался с таким расчетом, чтобы платья можно было легко переделать по мере того, как живот будет расти.
Алек придирчиво следил, как ее измеряют. Джинни молчала, не зная, что лучше — стыдиться или возмущаться. В конце концов она решила, что слишком устала как для одного, так и для другого, и покорно позволяла делать с собой все, что угодно. Через полчаса Алек вынес окончательный вердикт:
— Она наденет это платье, мадам, и этот плащ.
Джинни не сводила глаз с невероятно красивого светло-серого бархатного плаща, подбитого соболем. Она никогда не видела ничего подобного. Голубое платье из мягкого муслина, с высокой талией очень шло ей и скрывало округлившийся живот. Ни бантов, ни оборок, сама простота, что, как твердо объявил Алек, и было как раз ее стилем.
— Прекрасно, милорд, — с готовностью согласилась мадам Джордан. — Вы счастливица, дорогая, — добавила она Джинни. — Такой щедрый муж! Так заботится о вас!
Звучало это очень мило, но Джинни вовсе не желала, чтобы о ней заботились… разве что в тех случаях, когда дело касалось нарядов… но ведь она могла все купить себе сама. В конце концов, верфь принадлежала Джинни, как и доходы от нее.
Но тут Джинни вспомнила, что сама отговорила Алека написать дарственную. Верфь отошла ему по завещанию отца. Но какое это имеет значение? Они женаты, значит, верфь — общая.
Джинни, пожав плечами, решила больше не думать об этом.
— Послезавтра, — сказал Алек, когда они добрались до Портсмут-сквер, — мы уезжаем в Нортамберленд. К этому времени у тебя будет достаточно платьев.
— Значит, решил, что я достойна сопровождать тебя?
— Не задирай нос, просто у меня нет другого выбора. — По голосу было ясно, что Алек совсем не доволен принятым решением.
— А Холли?
— И она тоже.
Джинни хотела заверить мужа, что будет ему неоценимой помощницей, но, увидев нахмуренное лицо, решила придержать язык.
«Я в самом деле становлюсь слабовольной», — подумала она невесело. Собственные мысли отнюдь не радовали Джинни.
Глава 22