Ночной ураган
Шрифт:
— Она вопила! — с огромным удовольствием сообщила Холли. — А лицо стало уродливым и красным. Папа сказал, что это оранжево-красный оттенок. Он громко смеялся, но это было потом.
— Тебе действительно нравилась эта мисс Чедуик?
Алек расслышал язвительно-желчные нотки, и это доставило ему необычайное удовольствие.
— Она оказалась весьма страстной… э-э-э… партнершей. Однако у меня не было ни малейшего намерения жениться на ней.
— Ты просто плывешь на своем корабле из одного порта в другой в поисках подходящих партнерш, а они, конечно, готовы
— Хм, весьма интересное заключение. Я уже говорил, Джинни, я всего-навсего мужчина. И не так легко дарю благосклонность. Но на этот раз мне повезло, я отыскал здесь, в Балтиморе, любовницу, которой могу отдать все, что в моих силах… и даже больше. И вполне вероятно, нашел себе жену. В любом случае я рад случившемуся.
— Твоя дочь лежит между нами навострив уши, в этом я нисколько не сомневаюсь.
— Холли, ты спишь?
— Нет, папа.
— Видишь, я говорила! Поэтому и не могу сказать честно, что о тебе думаю!
— Ты любишь папу, Джинни?
— С удовольствием треснула бы его по голове твоим фрегатом, — проворчала та.
Холли извернулась, чтобы получше разглядеть Джинни, и долго всматривалась в ее лицо:
— Ты очень хорошенькая, и мне нравятся твои волосы. Они совсем разноцветные, не то что мои, — рыжие, и коричневые, и светлые, и даже золотые. И глаза ужасно красивые. Папа говорит, что они чисто-зеленые, без всяких там примесей. Но ни одна женщина, даже я… правда, мы не можем быть такими же прекрасными, как папа, но ты для него достаточно миленькая, наверное… Я уже и не пытаюсь с ним сравняться!
— Холли, тебе всего пять лет.
— Зато женской мудростью она может поспорить со столетними старухами, — возразил Алек.
— Холли, когда ты вырастешь, все джентльмены будут добиваться твоего внимания, сочинять стихи в честь твоих глаз, бровей, ушей…
— Это только потому, что их сестры будут гоняться за папой.
И перед глазами Джинни мгновенно возникло страшное видение: вот она, жена Алека много-много лет, и в один прекрасный день, уже пятидесятилетняя, с ужасом наблюдает, как молодые девушки по-прежнему воркуют над Алеком, которому к этому времени гораздо больше пятидесяти и который по-прежнему выглядит таким, как сейчас. О Господи!
— Ты не должна так говорить. Твой папа и без того невыносимо высокомерен, и более самовлюбленного человека я не встречала. Он уже сейчас почти невыносим. Нельзя постоянно ему твердить, что он идеален и совершенен.
— Он не идеален, Джинни, и сам все время об этом говорит, зато лучшего папы не сыщешь на свете.
— Ребенок говорит чистую правду, Джинни. И я честный человек, с ног до головы, клянусь в этом.
Джинни уставилась в потолок, внезапно поняв, что уже много лет не смотрела вверх. Обычный, ничем не украшенный, и над самой постелью высохшее пятно от воды. Обои, доходившие до самого карниза, были когда-то ярко-голубые с желтым, но теперь превратились в серые, выцвели и выглядели отвратительно-уныло. Почему никто ничего не заметил? Неужели слуги думали, что ей все равно?
— Это самое странное утро в моей жизни. Вот я лежу в постели с мужчиной, а его маленькая дочь устроилась между нами. Нет, это какой-то бредовый сон, без сомнения, навеянный рагу из зайца.
— Но ты не ела заячье рагу.
Холли хихикнула:
— Миссис Суиндел сказала, что мне его необязательно есть. И что оно выглядит как вареные кости. А вместо этого дала мне большую чашку тернового пудинга.
Алек пристально взглянул на Джинни и весело сказал:
— Зато я не разочаровал Ленни. Съел все, что мне подали. Ну а сейчас, хрюшка, тебе пора возвращаться к себе. Нам нужно встать, а Джинни не хочет одеваться при тебе, да и я не могу.
— Хорошо, — согласилась Холли и, поцеловав Джинни в щеку, обняла отца и помчалась к двери, не забыв захватить по пути фрегат.
Алек, не дожидаясь ее ухода, перевернулся, увлекая за собой Джинни:
— Как ты, любимая? Все хорошо?
Джинни хотелось бы, чтобы он не называл ее так, но в его устах это звучало настолько… прекрасно, что она промолчала и только кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. Алек нежно провел костяшками пальцев по ее щеке, обводя контур лица.
— Сильно саднит?
Джинни поняла, что между ногами действительно не только саднит, но еще и ужасно липко, и, встревоженная, взвилась с постели, едва успев в последний момент прикрыть груди одеялом.
— О Господи!
— Что?
Джинни залилась краской:
— Пожалуйста, оставь меня, Алек.
Алек окинул ее долгим задумчивым взглядом:
— На тебе должна быть кровь, Джинни. Это ничего, просто твоя потерянная девственность, вот и все. И мое семя. Ты этого испугалась?
Джинни, обернувшись, со злостью процедила:
— Вы все на свете знаете, не так ли, барон? Что делать, что сказать, как утешить напуганных маленьких бывших девственниц…
— Может, ты и бывшая, но отнюдь не маленькая. Если отпустишь эту чертову простыню, я могу доказать, что твои прелестные груди…
— Молчать! Вы мне не нравитесь! По всей видимости, вы один из тех развратных негодяев, которые привыкли затаскивать в постель по десятку женщин каждую неделю! Ну что ж, возможно, я больше не девственница, но не жалею об этом, поскольку хотела узнать, что это такое. И больше мне от вас ничего не надо, слышите?
«Какая она красивая сейчас», — неизвестно почему и не к месту подумал Алек, глядя на разъяренную фурию, обжигавшую его яростным пламенем. Вполне хороша для него, как серьезно утверждала дочь. Волосы, беспорядочной гривой разметались по плечам и груди. Зеленые глаза стали еще зеленее на бледном лице.
Алек неожиданно понял, что Джинни сильно похудела за эти несколько дней. Высокие скулы выдавались чуть сильнее, казались немного резче очерченными. Джинни выглядела такой хрупкой и слабенькой, и это пугало Алека. Он хотел видеть ее сильной. Сильной и мужественной, но одновременно нежной и щедрой… во всем, что касалось его.