Ночной ураган
Шрифт:
Алек опустил глаза на сцепленные руки:
— Согласен с дочерью. Неплохо бы увидеть, как идет работа.
— И парусную мастерскую? Ах, на это стоит посмотреть. Я прикинул, что мастера должны сшить почти одиннадцать квадратных футов парусины, потратить много миль дратвы и добрых сорок фунтов пчелиного воска.
Алек присвистнул было, но тут же приоткрыл рот: в комнату, прихрамывая, вошла Джинни в простом муслиновом платье, слишком коротком для нее и к тому же с огромным воротом, доходящим до самых ушей, но это не имело значения. Алек хорошо знал, что скрывает это платье.
— Значит, мы готовы? — спросил он вслух, вставая. — Можно идти? — И, обернувшись к Джеймсу, добавил: — Все будет хорошо, вот увидите, сэр. Не стоит вам волноваться по этому поводу.
— Ну что ж, вы знаете, чего я хочу, Алек.
Алек прекрасно знал и поэтому невольно съежился. Он не женится на Джинни Пакстон, даже ради сотни кораблей и судоверфи Пакстонов.
— Не позволю тебе умереть, как Несте! Теперь я знаю, что делать, и с тобой ничего не случится. Ничего, клянусь!
— Папа!
Алек, резко дернувшись, проснулся с тревожно колотящимся сердцем и, мгновенно перевернувшись, взглянул в сторону двери, откуда доносился испуганный голосок Холли:
— Хрюшка? Что с тобой? Все в порядке? Как ты себя чувствуешь? Не заболела?
— Нет, папа. Услышала, как ты с кем-то говоришь, и испугалась, что здесь кто-то чужой и мучит тебя. Ты так громко кричал, а в комнате никого нет.
— Это был сон, Холли, кошмар. Я видел Джинни.
— Мне холодно, папа.
Алек постарался побыстрее вернуться к реальности, стряхнуть странные ощущения, оставленные кошмаром, и приподнял одеяло:
— Прыгай ко мне, хрюшка.
Холли примостилась рядом с отцом. Алек не пустил ее под простыню, поскольку спал голым. Он прижал дочь к груди, поцеловал в ушко, укутал получше и приготовился вновь заснуть. И, как выяснилось, зря.
— Чему ты не позволишь случиться с Джинни, папа?
— Мне приснилось, что она замужем за мной, и собирается родить ребенка, твоего маленького братика или сестричку, и очень боится. Я сказал, что пугаться нечего и я не позволю, чтобы случилось плохое.
— Она не умрет, как мама?
— Нет. Я говорил, что знаю, как поступить, и не позволю ей умереть.
— Это я убила маму?
— Нет, конечно, нет. Откуда ты взяла такое, Холли?
— Но ведь я появилась, а она умерла. Миссис Суиндел говорила об этом доктору Прюитту. Она еще сказала, что некоторые младенцы просто слишком велики для своих мам.
— Это верно, но она не хотела сказать, что это твоя вина. Ты тоже могла умереть, Холли. Я бы этого не вынес. По крайней мере у меня осталась ты.
— Почему ты не спас маму?
— Я был тогда молод и глуп, мышка. И ничего не знал о младенцах… а доктор Ричардс, это врач, который лечил твою маму… думаю, он был еще невежественнее меня. Когда мы в прошлом году были в Северной Африке, я познакомился с очень мудрым человеком. Помнишь Орана?
Малышка сонно кивнула.
— Он был арабом
— А Джинни боится рожать?
— Именно в этом-то самое странное. Не имею ни малейшего представления, боится ли Джинни рожать или нет. Твоя мама была совершенно особенной, Холли, и мне пришлось очень плохо и больно, когда она нас покинула. И меня мучит совесть, потому что, знай я хотя бы то, что знаю сейчас… может, она была бы с нами сегодня. Только этому не суждено случиться. Твоя мама была очень милой и доброй, и никогда не забывай этого.
— Только она не любила путешествовать, как мы.
— Это верно.
Алек сильно подозревал, что при свете дня пожалеет о своей излишней откровенности с дочерью, но он давно взял за правило никогда не увиливать от правды в разговоре с ней.
— С Джинни очень весело, папа. Она ничего не понимает в женской одежде. И совсем не похожа на миссис Суиндел. У миссис Суиндел на все свое мнение, и иногда это мнение просто ужасно. Только очень странно, что Джинни ничего не знает.
— Никто из вас ни в чем не разбирается! Я чувствовал себя настоящим арбитром мод!
— Мне нравится Джинни.
— Но?
— Джинни не знает, кто она на самом деле, папа. «Вот это удар ниже пояса», — подумал Алек, каменея от неожиданности.
— Интересно, что ты имеешь в виду, хрюшка?
— Она вроде как боится тебя, и ты ужасно ее дразнишь, но… она будет моей мамой?
«Еще один удар, почти смертельный», — подумал Алек, еще не совсем оправившись от первого.
— Нет, — сказал он вслух. — Вовсе нет.
— Но ты видел сон насчет ребенка и очень боялся.
— Знаю, но сам еще хорошенько не понял, в чем дело. Ну а теперь объясни насчет Джинни. Почему она не знает, кто она есть?
— Джинни боится, вот и все.
— Меня?
Алек почувствовал, как Холли снова кивнула, толкнув его головой в плечо. Ну что ж, Джинни по крайней мере должна его опасаться. Он сделал с ней все, что хотел… нет, пожалуй, не все. Он умирал от желания войти в нее, слиться, стать с ней единым целым, показать, как должно быть на самом деле между мужчиной и женщиной, между ними обоими.
Алек презрительно фыркнул, удивляясь собственной глупости.
— Она тоже ужасно зла на тебя. Думаю, ей хотелось бы врезать тебе по голове чем-нибудь тяжелым.
— Это верно, почему-то я имею несчастную склонность раздражать ее.
— Как она повредила ногу, папа?
— Она же сказала, что упала на лестнице.
Теперь настала очередь Холли фыркнуть, и это вышло совсем, как у Алека, так что тот улыбнулся в темноте.
— Ты что-то ей сделал?
— Нет, ничего, по крайней мере не я виноват в том, что она подвернула ногу.
Холли, помолчав, наконец пробормотала сонным, почти неслышным голосом:
— Я хотела бы братиков и сестричек, папа. Джинни — не какая-нибудь глупая девчонка, поэтому не захочет, чтобы и я была глупой. Она научит меня строить корабли, правда ведь? И она любит путешествовать повсюду. Пожалуй, даже больше, чем ты.