Ночное следствие

Блахий Казимеж

— Вы е г о видели?

— А то как же.

— О н старый или молодой?

— А я знаю? Лица-то ведь у него нет.

— Что это вы болтаете, пани Ласак?

— Я знаю, что говорю. Если сказала — нет, значит — нет. О н вот так облокотится и сидит. Как только я войду — уходит. Кое-когда поворчит, словно е м у не по нраву пришлось, что я здесь. Но делать он ничего не делает.

— Куда уходит?

— Вроде в башню. Герман говорит, что о н оттуда смотрит на море.

— И вы не боитесь?

— Раньше не боялась. Но теперь, как этот немец там

ужинал…

— Немец там ужинал? С кем?

— Один. Велел накрыть себе на е г о месте… Вы… слышите? О н. Опять пришел. И теперь так каждый день, о!..

Пани Ласак поднимает вверх указательный палец и закрывает глаза. Секундой позже до меня доходит, что я тоже сижу с закрытыми глазами. И слушаю, и слышу… Да, действительно, слышу. Не шаги, но шуршание подошв по полу. Я тут же открываю глаза и замечаю усмешку на лице Ласак. Она очень довольна.

— А вы мне не верили!

— Эта комната как раз над нами?

— Да. Вы слышите? Вот о н уселся.

Ласак снова поднимает палец. Я крепко беру ее за руки и заставляю встать. Она сопротивляется.

— Мы сейчас пойдем туда, — говорю я.

— Нет, — Ласак вцепилась в кресло.

— Вы же сказали, что не боитесь.

— Да… Но теперь… Теперь о н другой, совсем другой. Как убил этого немца, то очень изменился. Я прошу вас, прошу…

Я тяну ее к двери, слабую и растерянную. Только в темном коридоре прихожу в себя. Зажигаю фонарь и беру пани Ласак под руку. Лестница трещит под нашими ногами. Влажной ладонью я нащупываю перила.

— Я умоляю вас!

— Успокойтесь.

— Не надо туда ходить! — Голос пани Ласак срывается и переходит в шепот.

Я отпускаю ее у самых дверей.

Верхний холл пуст. Единственная дверь. Высокая, почти под самый потолок. В замке торчит ключ. Я дергаю ручку, но дверь не подается. У меня не хватает смелости повернуть ключ, хотя за дверью — абсолютная тишина. Только вдалеке ревет море, И больше ничего, ни единого звука.

Наконец решаюсь открыть. Переключаю фонарь на рассеянное освещение, и комнату заливает призрачный серый свет.

Совершенно пусто.

Это значит, что в комнате ничего нет, кроме того самого стола, вокруг которого стоят семь стульев, и черного длинного, как саркофаг, буфета. Два широких окна закрыты темными шторами. И еще дверцы. Маленькие, интимные, врезанные в противоположную стену. Пахнет пылью и истлевшим деревом. Надо будет все это осмотреть днем, конечно, лучше осмотрю при дневном свете… Потом я думаю о следах, которые оставят здесь мои подошвы. В желтом круге света, выхватившем фрагмент запыленного пола, я не вижу ничего, что хотя бы приблизительно походило на отпечаток человеческой ноги. Поднимаю фонарь, вожу лучом света по стенам, он вырывает из темноты трещины в штукатурке, дыры в занавесах на окнах, паутину, застывшую как сталактиты.

Слышу треск, мягкий, нежный, словно кто-то за моей спиной ломает еловую веточку. Оборачиваюсь, направляю туда фонарь и вижу, как маленькие дверцы, врезанные в голую стену, слегка приоткрываются. Я

одним прыжком приближаюсь к дверкам, одним рывком распахиваю их настежь и оказываюсь в начале темного туннеля, настолько низкого, что я должен нагнуть голову, чтобы сделать дальше хоть шаг. Тьма коридорчика поглощает свет фонаря, но все же в самом его конце мне удается разглядеть еще одни двери, такие же низкие, как и эти, которые минуту назад отворил ветер. Наверняка ветер. И сейчас мне еще кажется, что я слышу его гаснущий шелест. Конечно же, ветер!..

Я вытираю лоб, потом кричу. В глубине низенького коридорчика распахиваются дверцы.

III. «ОН СДЕЛАЛ ЭТО В БАШНЕ…»

1

— Еще раз, шеф? — спрашивает доктор Куницки, его левая бровь насмешливо подрагивает.

Я отстраняю стакан. Хватит. Спирт огоньком бежит в груди. Домбал тоже с трудом сдерживает усмешку, затем склоняется над трупом немца, нарочито показывая, что его совершенно не интересует мое состояние. Он перекидывается с Куницким замечаниями относительно особенности трупных пятен, пересыпает тальк из одной баночки в другую, в общем, держит себя так, как будто меня не существует вовсе.

Я спрашиваю, посылали ли за Фричем.

— Да. А вы не хотите еще раз допросить девушку?

— Пусть идет спать.

— Вы думаете, сегодня хоть кто-либо уснет? — говорит Куницки. — Наш Бакула сидит у проигрывателя.

— Это хорошо. Это просто замечательно!.. А что касается истории с дверцами, то я еще раз повторяю, что их открыл ветер. Самый обыкновенный ветер. Сквозняк шел из верхнего холла. Он сначала захлопнул первые дверцы, потом отворил вторые — в конце низкого коридорчика. И больше ничего не было. Это можно проверить. Сейчас мы так и сделаем.

Домбал с Куницким наклоняются над трупом.

— Зачем? — отвечает через некоторое время Домбал. — И так ясно, что ветер. В таких старых развалинах всегда бывают ужасные сквозняки.

Я выхожу. Слышу, как они хохочут. Пожалуй, есть над чем.

Наверное, в салон, где меня ждет Герман Фрич, я вхожу с очень грозным видом.

Маленький человечек, очки в железной оправе на остреньком носике. Забился в кресло у камина, но тут же вскакивает при моем появлении и, вытянув руки по швам, рапортует:

«Герман Фрич».

— Сядьте, Фрич. Вы говорите по-польски?

— Немного говорю, но плохо, — отвечает, стоя по стойке «смирно», сторож Колбацкого замка.

— В таком случае будем разговаривать по-немецки. Садитесь, Фрич.

Он сидит, напряженно выпрямившись, будто ждет, что вот-вот получит выговор от вышестоящего лица.

— Яволь, герр гауптман. Я скажу вам все, что вы только пожелаете узнать. И прошу прощения за свою дочь. Она очень нервная, ведь еще совсем молодая…

— Да, Фрич, ваша дочь очень нервная особа. И выглядит не особенно здоровой. Зато у вас чудесный вид, Фрич. Вас ничего не беспокоит?