Ночная орхидея
Шрифт:
РОКУДЗЕ. Так что с того, что не был влюблен? Хорошо, пусть ты изучал меня, и именно это сделалось твоей целью. Но как же ты был обворожителен! Надеюсь, и по–прежнему остался таким?
ХИКАРУ. Я давно не мальчишка, у меня есть семья. А разве тебе не стыдно: моя жена почти в двух шагах?
РОКУДЗЕ. Мне нечего стыдиться. Я за этим, собственно, и пришла сюда, чтобы уладить свои дела.
ХИКАРУ. Так какое же у тебя здесь дело?
РОКУДЗЕ. Знаешь какое? Чтобы ты любил меня.
ХИКАРУ. Рокудзе, ты в своем уме?
РОКУДЗЕ. Кстати, меня зовут Ясуко.
ХИКАРУ.
РОКУДЗЕ (внезапно опускается на колени и, обняв ХИКАРУ, прижимается щекой к его ногам). Умоляю, не будь таким жестоким со мной.
ХИКАРУ. Ну, наконец–то я увидел, что и ты способна утратить последнюю гордость. (Самому себе). Это даже забавно. И странно: я совершенно не ощущаю, что меня обнимает женщина. Я не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.
РОКУДЗЕ. А у меня никогда и не было гордости.
ХИКАРУ. Раньше надо было бы признаться в этом. Тогда, возможно, все повернулось бы по–другому.
РОКУДЗЕ. Ты ведь сам совершил ошибку, ни о чем не подумав как следует. И как только не замечаешь, что мои глаза зажглись от страсти, стоило в них угаснуть последней капельке гордости? Ну а мой надменный тон? Так это же и есть вернейший признак того, что женщина давным–давно позабыла о всякой там гордости. Ведь прибрать к рукам королевский трон барышни жаждут как раз оттого, что обычно именно королевы легче всего расстаются с гордостью… Ой, у тебя же совершенно ледяные ноги, ну вот совершенно. Точно камень какой.
ХИКАРУ. Ясуко…
РОКУДЗЕ. Так я прикорну у изголовья этой бесчувственной ледышки, не способной согреть меня теплом… Хм, а ведь стоило лишь прикоснуться, как в этой ледышке мгновенно закипела страсть. Что ж, я вполне готова остужать твой пыл всю ночь напролет. Правда, такого жара, как у милого моего ледяного камушка, не выдержать даже тому, кто мог бы запросто прогуляться босиком по раскаленной пустыне. [9]
ХИКАРУ (смягчившись). Прошу тебя, поосторожней. Я ведь легко размякну, стоит разбудить во мне жалость.
РОКУДЗЕ. А-а, так я поняла наконец! Ты женился на Аой просто из жалости, правда?
ХИКАРУ (отстраняя ее). Не советую делать скоропалительных выводов.
ХИКАРУ садится на стул. РОКУДЗЕ все льнет к его ногам, прижимаясь к ним щекой совсем как кошка.
РОКУДЗЕ. Умоляю, никогда не покидай меня.
ХИКАРУ (закуривая). Так я же давным–давно оставил тебя.
РОКУДЗЕ. Нет, ты все еще любишь меня.
ХИКАРУ. И разумеется, ты пришла сообщить мне об этом? (Поддразнивая ее). А я-то подумал, что ты пожаловала сюда терзать мою Аой.
РОКУДЗЕ. Так я надеялась убить сразу двух зайцев. Дай, пожалуйста, сигаретку.
ХИКАРУ протягивает ей сигареты, но РОКУДЗЕ выхватывает у него изо рта именно ту, какой он уже задымил сам. РОКУДЗЕ затягивается. Не зная, как поступить, ХИКАРУ принимается за
ХИКАРУ. Тогда я был слишком молод и ничего не смыслил в жизни, только и жаждал любовных оков. Надеялся спрятаться за ними, точно в клетке. А ты и стала этой клеткой. И даже, когда я решил вырваться на свободу, ты все равно оставалась всего лишь клеткой, моими оковами.
РОКУДЗЕ. Просто обожаю смотреть в твои глаза. В эти самые глаза, искавшие свободу от собственной своей клеточки и от своих оков. Значит, получается, от меня. Да–да, я заковала тебя в оковы любви, потому что действительно любила. Помнишь, тогда еще стояла осень. Самое начало осени. Ты нагрянул ко мне на виллу у озера, и я уже отправилась, было, на лодке встречать тебя… далеко–далеко. Туда, где бухта буквально врезается в станцию. Тогда стояли на удивление ясные деньки. Тихо–тихо поскрипывала мачта, а лодка…
ХИКАРУ. Да–да, над лодкой раздувались паруса…
РОКУДЗЕ (с внезапной страстью). Тебе же не так уж неприятны эти общие для нас воспоминания?
ХИКАРУ. Никакие они не общие. Просто однажды мы действительно оказались вместе. Вот и все.
РОКУДЗЕ. Но мы же плыли в одной и той же лодке, и над нами с безумной силой хлопали паруса. Ах, если бы эти паруса снова сюда! И они опять бы реяли над нами!
ХИКАРУ (пристально всматривается в окно). А что там?
РОКУДЗЕ. Так это они и есть!
До слуха доносится таинственная музыка. Справа на сцену вплывает огромная ладья. Она надвигается на них с величавостью лебедя и вместе с тем неотвратимо. Наконец, останавливается между ними и кроватью АОЙ, полностью закрыв ее, точно прозрачная ширма. ХИКАРУ и РОКУДЗЕ ведут себя так, будто снова плывут в лодке.
РОКУДЗЕ. Мы на озере!
ХИКАРУ. Какой приятный ветерок!
РОКУДЗЕ. Ты же впервые наведался тогда ко мне на загородную виллу? Правда? Она у самой реки, и почти в двух шагах от нее горы. Смотри, скоро появится крыша. Помнишь, над ней всегда шелестели деревья? Она все такого же бледно — зеленого цвета. А когда начинало смеркаться, вокруг дома шныряли лисы. [10] Знаешь, в горах их лай не редкость. Ты когда–нибудь слышал, каким дурным голосом кричат лисы?
ХИКАРУ. Нет, никогда.
РОКУДЗЕ. Сегодня точно услышишь, а еще увидишь предсмертную агонию цыпленка, придушенного лисой.
ХИКАРУ. Да нет, я ничего такого не слышу.
РОКУДЗЕ. Ты — точно мой сад. Да–да, мне так кажется. Весной на лужайках пробивается зелень, наполняя сад тонкими ароматами. А когда зарядят весенние дожди, сад погружается в воду, потом и вовсе исчезая под ней. Только видно, как едва зацветает гортензия. Захлебываясь в струях дождя, затопившего все кругом. Ты когда–нибудь видел цветущую гортензию, захлебнувшуюся в струях дождя? А сейчас осень. [11] И мириады крошечных цикад скоро покинут тростниковые заросли, чтобы исполнить свой танец на сияющей глади залива.