Ночь
Шрифт:
– Сестра, ты говорила, в мире нет сердобольных людей. А я как раз сегодня встретил такого. – Он многозначительно поднял большой палец.
– Это тот, которого ты искал?
– Да. И нашел его в одной харчевне. Поговорил с ним по душам, рассказал все о них обоих. «Они свое получили, – сказал я. – Боюсь, их уже и в живых нет». Я умолял его только об одной милости: показать мне, где они лежат.
Э нахмурил брови, отчего резче обозначились морщины. Он почесал затылок: говорить ему было нелегко, однако, подумав, он продолжал:
– Он выслушал меня, но велел ему не досаждать. Нынче, мол, со многими покончили; и с мужчинами, и с женщинами, и с теми, кто в длинных халатах ходит и кто в коротких куртках. Мыслимо ли всех упомнить?! Да и не разрешается опознавать покойников. Но не мог же я уйти ни с чем, раз уж нашел его!
Женщина слушала, печально глядя на ребенка, лежавшего у нее на коленях. Ребенок почти засыпал. Корешки лежали у нее на рукаве.
– Мои слова тронули его душу. Нужно уметь поговорить с человеком, и своего добьешься, – хвастливо продолжал Э, и его морщинистое лицо на мгновение расплылось в улыбке, но он тут же прогнал ее. – Он заговорил со мной совсем по-другому, не как чиновник. Даже вздохнул. «Такое горе с детьми! У кого не дрогнет родительское сердце?! Ты меня разжалобил. Ладпо, покажу тебе, где их гробы. Только почему такие хорошие люди не могли жить спокойно? Зачем им было ввязываться в опасное дело?» Я сказал ему, что и мне это не совсем понятно; мы, торговцы, не понимаем ученых людей. Возможно…
Старая женщина тяжело вздохнула, сердце ее сжалось. Она, как и брат, не понимала дочери и зятя, но знала наверняка: у них нет ничего общего с каторжниками, у которых лица убийц и черная душа. Нет, ее дети не такие. Но почему с ними расправились как с преступниками? Вот уже сколько дней этот вопрос не давал ей покоя, и нет человека, который бы ответил на него.
– Он велел мне ждать его в шесть часов вечера, за поворотом дороги. Я без конца благодарил его – тут уж не приходится лениться. Я пришел туда пораньше и стал ждать. Ровно в шесть он явился в обычном платье. Он повел меня к пустырю. По дороге мы снова говорили.
Э умолк. Он не хотел рассказывать сестре всей правды, – это могло убить ее. Но в памяти проплывали картины одна страшнее другой. Вот они вдвоем идут к пустырю. Вокруг кромешная тьма. Ни единого фонаря, ни звезд, ни лупы. Темные силуэты деревьев и строений, то неподвижные, то словно колеблющиеся, чернеют вдалеке, словно чудовища. Иногда в воздухе мелькали светлячки, ему мерещилось, что это зрачки танцующих чертей, и в глазах рябило; лишь издалека, будто с самого края света доносились лай собак и гудки машин. Но и здесь была своя жизнь, в воздухе витали какие-то таинственные звуки, шорохи. Утром прошел дождь; идти по сырой земле было трудно, вокруг ни зги – того и гляди, споткнешься и упадешь. Спутник Э закурил сигарету и, затянувшись, глухо сказал: «Лица их пылали гневом, но сколько в нпх было благородства, душевной доброты. Они взглянули друг на друга, словно хотели что-то сказать, но не произнесли ни слова – лишь опустили голову. В таких страшно стрелять, даже нам, людям привычным к винтовкам и пулеметам. Рука не поднимается! Когда стреляешь на войне – враг далеко, и неизвестно, попадешь в пего или не попадешь. Даже не видишь – в кого целишься. Но когда перед тобой связанный человек и ты отчетливо видишь его брови, каждый волосок у него на голове, страшно спустить курок. А те двое были такие добрые и очень уж худые, изможденные: казалось, дунь – и они упадут. Один из наших долго не мог выполнить приказа, потом паконец спустил курок. Но промахнулся в лишь ранил мужчину в руку. Тот вздрогнул от боли. Женщина закричала как безумная. Говоря по правде, на сердце у меня было тяжело, я не мог смотреть и отвернулся. Грянули еще три выстрела. Все было кончено. Они лежали в крови».
Ноги не повиновались Э, но нужно было идти, и он неотступно следовал за своим спутником, почти касаясь грудью его спины.
Э задумался, уставившись в одну точку. Женщина знала, что брат чего-то не договаривает, и взволнованно спросила:
– А что он еще говорил? Видел он, как их убивали?
От бесконечных дум она вконец измучилась. Винтовки… Блестящие черные трубки. Солдаты и полицейские носят их за плечами… Неужели с помощью этих трубок навсегда покончили с дочерью и зятем?… Она не верила, не могла себе этого представить. Перед пей вставали образы любимых детей. Куда их ранило? Кровь… Неужели
– Нет, этого он не видел, – торопливо проговорил брат. – Он только сказал, что перед расстрелом мужчина был взволнован, но держался с достоинством. Одежду свою он раздал; лично ему достались заграничные брюки, я видел их на нем.
– Светло-серые? Их сшили в августе прошлого года, – сказала женщина, шурясь на лампу.
– Я не разглядел, в поле фонарей нет. Там сыро, грязно, я шел с трудом и боялся оступиться. К счастью, на мне были кожаные ботинки, иначе промочил бы ноги. Наконец он сказал, что мы пришли. Перед нами темнело несколько деревьев, под деревьями я заметил что-то мертвенно белое – это оказались гробы.
Э опустил голову, его низкий лоб поблескивал в лучах лампы. Он не смел и не мог говорить о том чувстве, которое овладело им, когда спутник кивнул ему на гробы и сказал: «Номер семнадцать и восемнадцать. Опознавай!» Тела уже стали разлагаться; они были страшно изуродованы: грудь разорвана, ноги перебиты, брови сведены, зубы оскалены. Тот человек закрыл гробы, но Э казалось, что мертвецы сейчас встанут и бросятся на него.
От страха Э не мог двинуться с места. Сопровождавший его человек зажег одну за другой несколько спичек и вернул Э к действительности: «Видишь номера семнадцать и восемнадцать?» Э машинально глядел на гробы. В слабом пламени спички они, казалось, извиваются, как змеи. Тушью арабскими цифрами на одном гробу было написано «семнадцать», на другом – «восемнадцать». «Я пришел проститься с тобой, племянница». Он помолился про себя, взглянул на покойную, но не осмелился подойти и бросился бежать. «Этого я сестре не скажу», – решил он и продолжал:
– Он сказал, что на каждом гробу написан номер. И номера их гробов – семнадцать и восемнадцать – он хорошо помнит. Мы подошли ближе, и я увидел кое-как намалеванные цифры.
– Семнадцать и восемнадцать! – вне себя закричала старая женщина, на лице ее было безутешное горе, глаза затуманены слезами. Она как бы снова пережила тот ужасный вечер, когда ей сообщили страшную весть. Ошеломленная, убитая горем, едва не теряя сознание, она ощутила в сердце какую-то странную пустоту, и тело ее словно поплыло, потеряв точку опоры. Теперь она поняла, что уже не услышит, как они открывают дверь, не увидит, как войдут оба, живые, горячо любимые. Этого не будет никогда. Их больше нет. Остались только номера семнадцать и восемнадцать – сухие цифры, неумолимое свидетельство их гибели. Пламя гнева бушевало в ее сердце; сквозь пелену слез в глазах сверкала ненависть: «Будьте прокляты, убийцы!»
Э сокрушенно покачал головой и, стараясь придать голосу бодрость, сказал:
– Гробы у них добротные, доски крепкие.
Но это было слабым утешением. Вдруг у него возникло сомнение: не перепутал ли тот человек номера. Маловероятно, и все же сомнение, словно змея, жалило сердце.
– Теперь мне ничего не надо, – стиснув зубы, проговорила женщина, застыв от горя. Спавший на руках ребенок зашевелился, но не проснулся, лишь повернулся на другой бок. Женщина поправила на нем рубашонку и продолжала: – О, если бы я могла умереть! Сейчас, сию же минуту! Так же как они! Такие молодые, и такая у них судьба!.. – И продолжала скорбно и тихо: – Ты ведь помнишь, в тот год, когда умер мой муж, твоей племяннице было всего пять лет. Нелегко мне было одной ее вырастить и поставить на ноги… Потом она вышла замуж. Зять, честный и энергичный, нравился мне. У них родился сын: живой, умненький мальчик. – Женщина бессознательно погладила головку ребенка. – Они оба стали учителями, жили в согласии и дружбе. И я не переставала радоваться. Все у них было как у добрых людей. А теперь вот остались только номера. Лучше бы уж рухнули своды небесные и раздавили меня! Зачем они занимались недозволенным делом? Мне все-таки следовало бы это знать. Но дочь и зять говорили, что об этом не нужно спрашивать. Да и ты говорил, что спрашивать не стоит, бесполезно, мол. Но теперь мне не страшно. Чего мне бояться! Я теща Чжана и мать Ин-чуань! Вот выйду на улицу и стану кричать об этом. Что мне сделают?