Ночь Томаса
Шрифт:
Главную опасность в этом торнадо представляли собой обломки мебели, железные и деревянные. Квадраты линолеума едва ли могли нанести серьезную травму. С другой стороны, энергетические импульсы вырывали их с корнем, оставшаяся на них мастика повышала жесткость квадратов, особенно их кромок, а потому каждая из них, благо летел линолеум с приличной скоростью, превращалась в лезвие, которое могло распороть и одежду, скажем полицейскую форму, и тело.
Граница вздымающегося пола приближалась ко мне с ужасным скрежетом, будто тысячи ножей царапали по костям.
Копы наконец-то оценили опасность
Третья дверь вела в мужской туалет. Грохочущий торнадо убедил меня, что и мне в коридоре делать больше нечего.
Я нырнул в туалет и попятился от двери, которая разделила меня и призрака из Хобокена.
Когда приливная волна линолеума и металла со скрежетом прокатывалась мимо двери в туалет, шум стал таким громким, что мне пришлось заткнуть уши руками.
Хотя мистер Синатра злился на меня за мои слова, подтолкнувшие его к этому выбросу энергии, я не сомневался — ему хватит ума, чтобы осознать, что мои обвинения ничего не значили. Просто у меня не было другого выхода. Тем не менее я почувствовал облегчение, когда вихрь мусора проследовал дальше.
Окно позволяло выбраться на улицу, но воспользовался им я не сразу. Сначала справил малую нужду.
Этим я тоже отличался от неутомимого Мэтта Деймона. У него никогда не было времени или необходимости посетить туалет. Разве что он попадает туда, сойдясь в смертельной схватке с активным участником фашистского заговора.
Вымыв руки, я спрыгнул из окна в переулок за зданием полицейского участка. Насколько мог судить, учитывая туман, рядом никого не было.
Прошел порядка двухсот футов и повернул на юг, на освещенную, под крышей, дорожку между полицейским участком и судом, где туман не правил бал. Я торопился, потому что не знал, как долго будет буйствовать мистер Синатра.
Добежал до конца дорожки и углубился в Центральный парк, вокруг которого высились здания практически всех городских учреждений.
С хвойных деревьев капала сконденсировавшаяся вода, одни упавшие шишки хрустели под кроссовками, другие пытались сбить с ног.
Периодически из тумана возникали контуры бетонных скамей, заставляя меня резво сворачивать направо или налево.
В здании, которое я только что покинул, начали со звоном вылетать окна. Одно, два, три, полдюжины. Осколки падали на асфальт со звоном волшебных колокольчиков, который ласкал мне слух, благо я уже покинул опасную зону.
С севера до меня донеслись крики. Даже в тумане, пусть и смутно, я различал людей, торопливо сбегающих по ярко освещенной лестнице на площадь. И пусть мне не вводили препарат, созданный безумными учеными для жаждущих власти разведывательных ведомств, который наделял человека новыми способностями, я знал, что вижу полицейских, разбегающихся с места службы. Издалека донесся вой сирен. Может, к участку съезжались патрульные машины. Может, пожарные и «Скорой помощи».
Несмотря на туман, я прибавил скорости, жалея о том, что рядом нет золотистого ретривера, который вновь послужил бы мне поводырем. Через несколько минут, когда Центральный парк остался позади, я позволил себе перейти на быструю ходьбу и отшагал два квартала.
Только тогда подумал, что неплохо бы взглянуть на часы. 9:38.
В
Если чиф и гигант погибли или получили тяжелые травмы, возможно, их план бы сорвался. Но я понимал, что рассчитывать на это не стоит. Если вдохновители операции потратили более четырехсот миллионов только на взятки, они наверняка подстраховались на случай чрезвычайных обстоятельств.
И если остановившиеся часы в квартире Аннамарии и в доме Блоссом следовало расценивать как знак, я полагал, что бомбы не будут привезены в порт за одну минуту до полуночи. Скорее американские исполнители получат их в море совсем не в полночь. А время на остановившихся часах говорило о том, что существовала возможность порушить коварные планы в самую последнюю минуту, когда бомбы доставят в порт, погрузят на один или несколько грузовиков и будут вывозить из Магик-Бич, чтобы отправить в неизвестные мне обреченные мегаполисы.
Глава 30
После встречи с Утгардом и его рыжеголовыми подручными на пирсе произошло столько всякого и разного, что у меня не было времени подумать. Я просто действовал по обстоятельствам, руководствуясь интуицией и паранормальными способностями, благодаря которым мое путешествие по жизни становится более интересным, но очень уж усложняется.
Для спокойного раздумья мне требовалось пятнадцать минут, в течение которых ни моя жизнь, ни жизнь тех, кто зависел от меня, не подвергалась бы непосредственной угрозе. В этот вечер случилось много такого, с чем я раньше не сталкивался, мне открылись новые стороны сверхъестественного. Обдумать и правильно оценить увиденное я мог, сосредоточившись исключительно на этих событиях, не убегая от врагов и не участвуя в словесной дуэли с чифом-садистом в комнатке без окон, которая напоминала скотобойню.
Еще замедлив ход, наконец-то выровняв дыхание, я искал тихое местечко, где меня никто бы не побеспокоил. Прежде остановил бы выбор на церкви, но после общения с преподобным Мораном такой вариант исключался.
Правая часть нижней губы у уголка рта раздулась. Проведя по ней языком, я обнаружил рану, которая при прикосновении щипала, и решил губу более не лизать. Кровотечение, похоже, остановилось само по себе.
Учитывая силу удара тыльной стороны ладони Утгарда, я счел, что мне сильно повезло, поскольку все зубы остались на месте.
Ослепляющий туман даже знакомые районы превращал в неизведанные места. Укутанные белым дома выглядели совсем не так, как всегда, словно я перенесся на планету, которая вращалась совсем не вокруг Солнца.
Я оказался в торговом районе, который не узнавал, но явно не в том, что располагался у пирса, порта или Центрального парка.
Кованые железные столбы выглядели такими старыми, что, возможно, на них еще устанавливались газовые рожки, которые потом сменились электрическими лампами. Стеклянные панели изливали грязно-желтый свет, не навевавший романтического настроения, скорее он вызывал мысли о промышленных предприятиях, которые насыщали туман дымом, а все тени марали сажей.