Ночь Стилета-2

Канушкин Роман Анатольевич

Калейдоскоп повернулся. Климпс-климпс. Правда, это произошло раньше.

По крайней мере задолго до того слякотного вечера, когда Вика поняла, что ее нога, утапливающая в пол до отказа педаль тормоза, совершает холостые движения.

Несколько бессмысленных холостых движений, таких же, как и перебор стеклянных бус. Что-то произошло с системой тормозов, педаль в пол, впустую, бесполезно…

И Вика поняла, что она не справится с управлением автомобилем. Она еще вглядывалась в надвигающуюся катастрофу и пыталась исправить положение, и еще успела мелькнуть мысль

о том, что она пристегнута (всегда: она не просто накидывала ремень, она его пристегивала), и о подушке безопасности в руле, и о какой-то нелепости, с которой все происходило. А потом был страшный удар, сопровождаемый грохотом, и мир вокруг закружился, и оторвался от земли, и понесся куда-то в жестокую твердь пространства, и вновь удар, скрежет и грохот, и что-то беспощадное, сдавившее ее со всех сторон, и еще удар, словно о каменную стену, сквозь которую она провалилась, и кроваво-огненная вспышка в сознании, в голове, но… Она проваливалась дальше в темноту.

* * *

Тишина.

Тишина, не нарушаемая даже стеклянными климпс-климпс. А может, этих звуков уже больше не будет? Может, их здесь нет? В темноте?

* * *

Нет-нет, звуки были. Да и не темнота это вовсе. А туман. В котором существовала боль. Невыносимая боль. Она таилась где-то в тумане, подкрадывалась и нападала внезапно. И тогда были звуки. Но туман оказывался сильнее. В нем звуки стихали, словно это были звуки чьих-то удаляющихся шагов.

И еще в тумане стихала боль.

* * *

Афшу-у-у-у… Афшу-у-у-у-у…

Ымб… ымб…

Срочно…

Убер… пошел… да… давай…

Дыши! Дыши, мать твою!

Мы ее теряем. Мы теряем ее!

…вас…

Кто это так? А?! (грозный, грозный голос, и совершенно нелепый в этом тумане, окутывающем стены темноты) Дыши — сука! Мы не должны потерять ее.

Она дол…

Она должна… быди-и-… жива. (нелепый грозный голос) Дыши!

Но туман забирал звуки. И туман забирал боль. А темнота оказывалась сиянием. Стоило лишь проплыть вещество темноты, и оказывалось, что это самый яркий свет…

…из которого не надо возвращаться. Там счастье. Там сновидения детства об этом радостном свете. И там нет боли…

Дыши — сука!

* * *

Она не знала, кто она и где находится. Только… вряд ли эти вопросы имели хоть какой-то смысл. Была какая-то пещера, вернее, непонятная память о пещере в голове непонятно у кого. Скорее всего она была лишь просто пространством, наделенным странной памятью и ощущениями. Все это было завязано в не менее странный клубок, и непонятно, где начиналось одно и заканчивалось другое. Но все же имелось кое-что единственное, что она знала наверняка.

Над всем этим царствовал туман.

Иногда он казался грозным, а иногда он становился туманом над морем.

И вот в этом последнем случае появлялись звуки. И она обретала тело. Женское тело. В нем жила боль. Нестерпимая боль, которая стала единственной связью с внешней реальностью. А потом в эту реальность полусознания оказался перекинутым еще один мостик.

Это

была мысль. Вернее, воспоминание. Только на сей раз совершенно осознанное воспоминание.

…Море где-то на краю земли, в том месте, где всегда жила радость.

Песчаная коса дикого пляжа и пенная синева громады воды. Такие яркие, контрастные краски, словно на детском рисунке. Следовательно, в мире оставалось что-то еще, кроме мокрого киселя тумана.

Маленькая девочка — наверное, лет пяти, — бронзовая под южным солнцем, играет камешками и строит песчаные замки на берегу. И еще скала.

Вернее, это тогда казалось, что скала. На самом деле это был большой камень, возвышающийся наполовину из воды, словно горб доисторического чудовища. И девочка только что ныряла под камень. Под скалу. К чудовищу.

— Вика, иди сюда.

Мужской голос. Наверное, самый любимый на свете. Голос Божества, покровительства, защиты. Все остальные голоса будут лишь похожими на него.

Голос ласки. Любви.

— Вика, сгоришь. Иди в тень.

Голос становится строгим. Но ведь это все понарошку. Потому что на обладателя этого голоса можно забраться верхом. И смеяться, когда тебя окунают в воду. И это самое большое счастье. Потому что огромную часть времени обладатель этого голоса чем-то занят. Но иногда выпадают такие удачные минуты, когда можно вместе поехать к морю.

— Иду, папа. Сейчас.

— Не сейчас, а немедленно!

Это уже серьезно. Надо действительно идти.

(Это правда ты, та самая маленькая девочка? Ты, чья единственная связь с миром — это нестерпимая боль и воспоминание, где все еще хорошо, где живет лишь радость и где огромного и прекрасного человека ты можешь хватать за нос и называть папой? Это действительно — ты?) Надо идти. Хотя сейчас ты смогла пересилить свой страх и нырнуть под воду. К трещине в скале.

— Папа, там в трещине что-то огромное.

— Не заговаривай мне зубы.

— Правда… Чудовище.

Там, под уровнем воды, сбоку камня-скалы она обнаружила глубокую трещину. Целую подводную пещеру. На ней были очки для плавания, и она заглянула в трещину, в темноту. Ее маленькое сердечко бешено заколотилось. В темном провале этой трещины, в непроницаемом мраке что-то шевельнулось. Промелькнул тусклый панцирный бок чего-то огромного и, наверное, жуткого. И возможно, в этой темноте светились непроницаемые, наполненные хищной и бессмысленной враждебностью глаза. В темной пещере, навсегда запечатлевшейся в ее памяти.

А потом начался отлив и камень обнажился. Она уговорила отца, и, шлепая по мокрым лужицам на песке, стараясь не наступать на небольших игольчатых морских ежей, они подошли к камню. И… не было никакой таинственной и зловещей пещеры. И не было страшного монстра, таящегося в темноте. Все, что она обнаружила, — лишь неглубокую, с острыми краями расщелину, и в ней прятался маленький краб. Смешной и беззащитный. Он нашел себе надежное укрытие, маленький краб, с которым очень хотелось поиграть. В небольшой трещине. Многие же сородичи краба замешкались и стали сейчас добычей беспокойно кричащих чаек.