Ночь полководца
Шрифт:
— День стал много длиннее, — прервал, наконец, молчание Богданов. — Зимой в этот час уже ночь была.
— Скоро май, — отозвался командующий.
— Без малого год как воюем, — сказал полковник.
Он поднялся к медленно подошел к окну, заслонив его широкой спиной. В комнате стало еще темнее; серым, расплывчатым пятном проступала в углу печь с лежанкой.
«Зачем все-таки я им понадобился?» — спрашивал себя Горбунов, тревожась и недоумевая. Он стоял, как в строю, подняв голову и вытянув вдоль тела руки.
Вошел Николаевский, и за ним вестовой внес лампу с жестяным,
— Садись, комбат, — сказал командующий. — К столу садись…
— Пополнение получил? — спросил он, когда Горбунов перенес к столу свободную табуретку, сел и снял фуражку.
— Получил, товарищ генерал-лейтенант. — Горбунов почувствовал искушение пожаловаться на невысокие боевые качества прибывших людей, но промолчал, рассчитывая, что об этом его еще спросят.
— Зеленый народ, — сказал командарм, словно угадав мысли комбата. — Я их на марше видел. Ну, да у тебя они быстро пройдут солдатскую науку. Как считаешь?
— Так точно, — ответил Горбунов с уверенностью, неожиданной для себя самого.
«Вот я и пожаловался», — подумал он удивленно.
Командующий секунду помолчал. Лицо его, освещенное лампой снизу, — большое, с отвисшими щеками и от этого почти прямоугольное, — казалось малоподвижным, как бы вырезанным из темного дерева; седые, низко остриженные волосы на голове были светлее кожи; глаза за очками смотрели внимательно и холодно.
— Я о тебе слышал. Горбунов, — снова заговорил командующий. — Я твою атаку на болоте помню…
— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант! — отчеканивая каждое слово, ответил комбат.
«Неужели награждают? — с приятным волнением подумал он. — Хорошее всегда приходит неожиданно…»
— Я на тебя крепко надеюсь, — продолжал командующий.
Горбунов почувствовал, что краснеет. Фуражка соскользнула с его колен и со стуком упала на пол. Он в замешательстве ее поднял.
— Покажи-ка, где ты стоишь, — приказал командарм.
Некоторое время он вместе со старшим лейтенантом рассматривал карту, пеструю от множества карандашных синих и красных отметок. Потом начал расспрашивать о противнике на участке батальона, о системе и огневых средствах его обороны. Горбунов отвечал точно, со знанием дела, но испытывал разочарование.
— Так вот, товарищ старшей лейтенант, на этот раз тебе начинать, — проговорил генерал с ударением на «тебе». — Приказывай, майор, — слегка повернулся он к Николаевскому.
Тот подошел к столу, и откашлялся, почему-то косясь на лампу. Затем провел пальцами по усам, густым, подкрученным кверху.
— Получите боевую задачу… Письменный приказ последует незамедлительно, — начал майор.
Худое, словно высушенное на ветру лицо его было сумрачно; хриплый, давно простуженный голос прерывался частыми паузами, когда Николаевский подыскивал выражения. Сама официальность их удивила Горбунова, — видимо, майор чувствовал себя несвободно под окрестившимися на нем
— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите вопрос к товарищу майору, — проговорил Горбунов.
Командующий кивнул головой.
— Какие средства прорыва будут мне приданы? — спросил старший лейтенант.
Николаевский повторил, что рассчитывать надо только на полковую артиллерию и несколько увеличенную минометную группу. Молча, растерянно Горбунов посмотрел на командарма и перевел взгляд на Богданова.
«Почему вы так распорядились? — как будто спрашивал он обоих. — Я увязну со своим батальоном в грязи, еще не дойдя до немецких окопов. Разве можно наступать сейчас? — быстро проносилось в его голове. — Да и не прорвать несколькими ротами такой обороны… Здесь надо гвоздить артиллерией, надо много авиации… Вы ведь понимаете это, почему же вы молчите?»
Командарм спокойно встретил взгляд Горбунова; лицо комдива, молодое, с широким лбом, с прямым коротким носом, приняло строгое выражение. Богданов понимал состояние старшего лейтенанта, у которого, очевидно, не имелось шансов на успех. Но главный удар наносился не здесь, а на соседнем участке, где сосредоточивалась теперь тяжелая артиллерия. Николаевский и Горбунов должны были только сковать противника, отвлечь на себя его резервы. Они лишь начинали большую наступательную операцию, и знать об этом им не Следовало.
— Ты идешь в голове, Горбунов… С тебя первого и спрашивать буду, — заговорил командующий. — Так и запомни: другого донесения, кроме как «Вышел на линию Каменское — Хотьково», я не приму. Не возвращайся лучше, если не выйдешь.
— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант, — громко, решительно сказал Горбунов.
Он поднялся с табурета и встал так, что свет от лампы, падая на его грудь, оставлял в тени лицо.
«Трудно придется бедняге, — подумал Богданов, глядя на старшего лейтенанта, — лихой командир, назад не пойдет, пожалуй, там останется…»
— Говори, — сказал командующий.
Огонек в лампе вдруг вспыхнул, заполнив узкое стекло высоким, хлопающим пламенем. Николаевский, взглянув на генерала, бросился подвертывать фитиль.
— Э, да у тебя она бензином заправлена, — проговорил командарм с упреком.
— Так точно, — признался Николаевский. — Керосин вышел.
— Ракета, а не лампа, — улыбнувшись, заметил Богданов. Его позабавило, что храбрый майор, не смущавшийся ничем на свете, кажется, огорчился из-за пустяка.
— Соли насыпать надо, — посоветовал командующий.