Ночь огня
Шрифт:
Я понимал, что каймакам, если он будет рядом, станет мне своего рода покровителем и страх исчезнет. Его привычно приподнятое настроение и болтливость отвлекут на себя внимание сестер, а я смогу разглядывать Афифе сколько захочу. Но для этого нужно было, по крайней мере, дождаться послеобеденного времени.
Стук в висках напоминал о вчерашнем приступе, но, когда пересекал базарную площадь, я почувствовал неожиданную легкость в больной ноге. У одной из лавочек, торгующих тканями, я заметил повозку... Домашние Селим-бея использовали ее, когда отправлялись куда-нибудь
Я направился к нему, намереваясь потребовать, чтобы он забрал меня после обеда от здания управы. Невольно глянув в другую сторону, я увидел старшую сестру, которая сидела на стуле у прилавка.
Поначалу я продолжил идти в том же темпе, глядя строго перед собой. Но через сорок-пятьдесят шагов я вдруг развернулся и, не снижая скорости, направился к лавке.
Старшая сестра сосредоточенно перебирала мотки шелковых нитей в коробке. Увидев меня, она встала и, радостно улыбаясь, обратилась к сестре, которая стояла в глубине лавки, повернувшись к нам спиной:
— Фофо, смотри, кто пришел!
Вопреки ожиданиям, я был совершенно спокоен. С улыбкой и безо всякого смущения я смотрел на Афифе, которая подошла ко мне и протянула руку в белой перчатке.
Сестры спросили, получаю ли я письма из Стамбула, и объяснили, что приехали на рынок за подарками для бедной греческой девушки, которая скоро выйдет замуж. Хотя сестры были заняты покупками гораздо больше, чем моей персоной, я не ушел, пока они не закончили своих дел.
Когда я вышел на свет, старшая сестра произнесла, глядя мне в лицо:
— По-моему, вы немного похудели.
— Мне тоже так кажется, — подтвердила Афифе, опустив вуаль.
Возница стряхнул крошки хлеба с красного платка, снял торбы с лошадиных морд и занял свое место.
— Вы, наверное, больше никогда к нам не приедете, Кемаль-бей, — сказала старшая сестра.
Склонив голову, я ответил:
— Отчего же, госпожа, я просто не хотел вас беспокоить.
— Разве вы нас побеспокоите? Завтра что? Среда... А потом мы приглашены на свадьбу. Еще через день, в пятницу, мы ждем вас к обеду, хорошо? Только не забудьте. А то на этот раз мы вас не простим.
Но вот возница поднял хлыст, и копыта застучали по грязным камням. У меня потемнело в глазах, но я заметил, как Афифе слегка подалась вперед, чтобы видеть меня, и улыбнулась из-под вуали. Заднее колесо повозки оцарапало носок моего ботинка.
Я стоял и смотрел вслед удаляющемуся экипажу. Если бы взгляд торговца из соседней лавочки не вывел меня из оцепенения, я простоял бы так еще намного дольше.
Иногда душными летними ночами в комнату влетает разъяренная пчела и с глухим, страшным гудением начинает назойливо биться о лампу. Она двигается так быстро, что лишь тени, вырастающие на стенах и потолке, позволяют следить за ней. И вы удивляетесь, откуда столько сил у этого создания и чего оно так настойчиво и яростно добивается.
В течение двух дней,
Раньше я бежал от людей, но теперь прямо-таки набрасывался на любого, с кем был хоть намного знаком, и выражал свою любовь настолько неистово и несвоевременно, что бедняги впадали в растерянность. Тетушка Варвара сначала обрадовалась, сделав вывод, что я выздоровел и ко мне вернулось хорошее настроение. Но вскоре мое неестественное воодушевление стало страшить ее. Увидев, как я поутру спускаюсь с лестницы, перепрыгивая через ступеньку, старая дева завопила:
— Ты что делаешь? С ума сошел? Опять ногу сломаешь!
В ответ на эти гневные слова я обнял ее и подхватил на руки. А затем с неистовством и скоростью пчелы, о которой сказано выше, закружил ее по двору.
Тетушка сразу же забыла о моей ноге.
— О боже, ты надорвешься! — кричала она. Вскоре ее вопли изменились: — Голова кружится, оставь меня, или я сойду с ума.
Но что странно: мое возбуждение никак не было связано с мыслями об Афифе. Точно так же, как зуб перестает болеть по пути к зубному, приступы внезапно оставили меня. Я даже думал, что, если нам не удастся встретиться по какой-то исключительной причине, я и в этом случае ничего особенного не почувствую.
Но случился еще один порыв любви, который сложно объяснить логически: после обеда я оделся для прогулки и стал ждать, пока прекратится дождь.
Увидев, как Рина в старой черной накидке, наброшенной на голову, словно капюшон, бегом пересекает площадь, я без колебаний распахнул окно и позвал ее.
Не в силах сразу остановиться, она пробежала еще несколько шагов, а затем повернулась в мою сторону. Я звал ее, смеялся и жестами показывал, что собираюсь выпрыгнуть на улицу:
— Рина, иди скорее. Скорее... я хочу тебе кое-что сказать.
Хотя площадь была совершенно пуста, девушка инстинктивно огляделась и после небольшого колебания зашагала к двери.
А я уже поспешно спускался по лестнице. В теле чувствовалась такая легкость! Вполне возможно, что тетушка Варвара, занятая мытьем посуды на кухне, моих шагов не слышала.
Похоже, Рина проделала долгий путь. Хотя она покрыла голову накидкой, ее щеки были совершенно мокрыми. С сомнением глядя мне в глаза и не решаясь зайти внутрь, она спросила:
— Вы что-то хотели, Кемаль-бей?
Я лишь улыбался и молчал. Кивнув в сторону кухни и не считая нужным позаботиться о других мерах предосторожности, я поймал ее за руку и потащил в угол позади входной двери.
Похоже, Рина не поняла, что происходит. В мокрой одежде, с раскрасневшимся от бега лицом, она напоминала выпрыгнувшую из моря рыбку, которая трепещет и бьется, но не издает ни звука.
Я схватил бедняжку за запястья, завел ее руки в стороны, словно собираясь распять на кресте, и, прижимаясь грудью к ее груди, начал целовать ее щеки и глаза.