Ночь для двоих
Шрифт:
Разумная часть его существа прекрасно понимала, что она пьяна, не отвечает за свои слова, и искры в ее глазах зажжены всего лишь сотерном. Но в ту ночь Виром руководил не разум. Тогда он находился под властью одинокой, обездоленной, откровенно неразумной части своего существа, на которую все еще действовали ее неповторимые улыбки, и которая с готовностью позволила считать бутылку виски достаточным аргументом для потери контроля над собой. Когда Элиссанда с восторгом и обожанием взирала на такого Вира, когда шептала, что он сделал ее счастливой, и прикасалась к нему, словно
Иллюзии, все это иллюзии. Он с радостью поддался обольщению, ложному чувству близости и связи. И если бы не ее крик боли...
Маркиз снова взглянул на спящую супругу. Она беспокойно заворочалась, что-то бормоча.
«— Я хочу больше.
— Больше чего?
— Больше тебя».
И он ей поверил.
Ну и дурак.
В комнате, куда он вошел накануне, лежали ее вещи. Большинство ее пожитков находились в двух больших сундуках, но вокруг валялись прогулочные ботинки, перчатки, шляпки и жакеты.
На письменном столе стояла шкатулка с ее сокровищами. Вир уже просмотрел содержимое. Кроме миниатюры Делакруа там находились вещи, имевшие ценность только для Элиссанды.
Он снова открыл шкатулку и взял свадебную фотографию ее родителей. Такие родственники! Его отец, должно быть, в гробу перевернулся. Вир еще не рассказал Фредди самое плохое из того, что ему поведала леди Эйвери: поскольку Элиссанда родилась через шесть месяцев после свадьбы родителей, никто точно не знал, является ли отцом Элиссанды Эндрю Эджертон, муж ее матери, или Элджернон Эджертон, дядя Эндрю и прежний покровитель ее матери.
Маркиз рассеянно провел пальцем по внутренней стороне края крышки. Его внимание привлекло крошечное отверстие, потом еще одно и еще... Он зажег лампу, открыл шкатулку полностью и принялся ее внимательно изучать.
Снаружи шкатулка была инкрустирована слоновой костью и жемчугом, а с внутренней стороны — обита зеленым бархатом. Внутренняя сторона крышки тоже была обита бархатом, во всяком случае, большая ее часть. Только края были расписаны завитками и каргушами.
На левом краю крышки можно было рассмотреть узкие, почти невидимые щели, которые тянулись вниз по центру черной полосы. Вир изучил правый край — то же самое. Щели были очень узкие — не толще ногтя — и длиной не более четверти дюйма. Что это? Декоративная решетка?
Громкий стук в дверь отвлек маркиза от дальнейшего исследования. Он неохотно оставил шкатулку и открыл дверь. Принесли завтрак и телеграмму от леди Кингсли.
«Мои дорогие лорд и леди Вир,
с радостью сообщаю, что в Вудли-Мэнор не осталось и следа от крыс, и хотя все еще предстоит выяснить, кто стоит за этой дикой выходкой, местный констебль занимается этим делом со всем усердием.
Леди Вир, безусловно, будет рада узнать, что вчера мои гости благополучно отбыли из Хайгейт-Корта под надзором леди Эйвери. Она также будет рада удостовериться,
Еще раз поздравляю вас с бракосочетанием.
Элоиза Кингсли».
Маркиз положил телеграмму в карман, вернулся в спальню и продолжил исследование шкатулки. Он отрезал лезвием кусочек визитной карточки и засунул его в щель. Прорези не были глубокими — примерно одна шестая дюйма. И лишь в две щели — по одной с каждой стороны крышки — обрезок визитки вошел больше чем на полдюйма.
Неожиданно ему вспомнился крошечный ключ, найденный в сейфе комнаты миссис Дуглас.
Элиссанда проснулась от адского звона и бряцанья в голове. Должно быть, в ней происходила битва титанов. Но разве Зевс не победил титанов? Вероятно, он заодно расколол молнией и ее несчастную голову. Элиссанда разлепила веки и тут же крепко зажмурилась. В комнате было невыносимо светло, как будто кто-то поднес факел прямо к ее глазницам. Голова, словно протестуя против такого издевательства, как излишнее освещение, заболела еще сильнее. В животе бурлило. К горлу подступала тошнота.
Она застонала. Звук, казалось, взорвался в ее ушах, выпустив шрапнель чистой боли прямо в мозг.
Очередная мерзкая выходка злодейки судьбы. Если уж она попала в ад, то почему не умерла?
Кто-то стянул с нее одеяло. Элиссанда задрожала. Тот же человек, стараясь не слишком тревожить, выпутал ее из простыней, которые в течение ночи запеленали ее, как мумию. Она задрожала сильнее. В голову пришла смутная мысль, что на ней одежды совсем немного — если она вообще есть. Но ей было наплевать. Ведь ее как раз нанизывали на вертел Вельзевула.
Ее кожи коснулось что-то прохладное и шелковистое. Человек, стоявший над ней, поднял ее руки, не реагирующие ни на что, и всунул в рукава. Халата?
Элиссанду медленно повернули. Она захныкала. Движение усилило и без того нестерпимую головную боль. Когда же она оказалась лицом вверх, ее голову бесцеремонно приподняли.
— Выпейте, — сказал мужской голос. Вероятно, рука, поддерживавшая ее голову, тоже принадлежала ему. — Это лекарство от головной боли.
Жидкость, полившаяся ей в рот, была отвратительной на вкус — эдакий коктейль из болотной воды и тухлых яиц.
— Нет! — хрипло прошептала Элиссанда, отплевываясь.
— Да пейте же! Вам сразу станет лучше.
Она опять захныкала. Но в голосе мужчины было что-то властное и одновременно успокаивающее, и она подчинилась.
После каждого глотка ей приходилось останавливаться, чтобы сдержать тошноту, но мучитель не отпускал ее, и, давясь и кашляя, Элиссанда допила все до конца.
После того как чашка опустела, мучитель дал ей воды. Элиссанда никогда в жизни не пробовала ничего слаще и вкуснее. Напившись, она отвернулась от бокала и уткнулась лицом ему в грудь.