Ночь беззакония

Дилейни Фостер

***

— Ты хоть представляешь, как круто ты облажался? — Мой отец стоял в своем кабинете, засунув руки в карманы, и смотрел сквозь стену окон, выходящих на мамин сад.

Никогда не хотел причинить Линкольну Хантингтону необратимый вред. Все, что я хотел сделать — это предупредить его, чтобы он не лез не в свое дело. Но как только ее имя прозвучало из его уст, я потерял дар речи.

— Он получил то, что заслужил. — Я прошел по персидскому ковру и остановился перед его столом, провел кончиком пальца по скошенному краю темного дерева. Ни пылинки на виду.

— Может быть. — Он повернулся и поднял

подбородок, затем ухмыльнулся, как будто ему нравилось смотреть на меня сверху вниз. — Но расправа была жестокой.

Я встал прямо и посмотрел ему в глаза. — В отличие от того, чтобы испортить тормоза и создать видимость несчастного случая, когда он врезался в дерево? — Это был удар ниже пояса, и я знал это.

Отец никогда не пачкал руки так, как я только что, но он и близко не был таким святым, каким притворялся.

Его челюсть напряглась. Видно, задел за живое. — Он не собирается выдвигать обвинения.

Я сложил руки на груди. — Может, мне послать ему открытку с благодарностью?

Он вытащил руки из карманов и подошел к противоположному краю стола. Я уставился на ряды книжных полок, выстроившихся вдоль стены позади него. Здесь были в основном юридические книги и автобиографии, но некоторые из них были классической литературой. Я провел здесь часы своего детства, читая, пока он занимался своими делами.

— Господи, Каспиан. Это серьезно. — Он ущипнул себя за переносицу. — И в довершение всего, теперь ты трахаешь его сестру.

Мои глаза переместились на него.

Он усмехнулся. — Думаешь, я не видел, как она уходила сегодня утром? Да ладно, Каспиан. Ты должен быть более осторожным, если хочешь обвести меня вокруг пальца.

Я не пытался его обвести вокруг пальца. Иначе бы не попросил его дворецкого проводить Татум до ее машины, которая была припаркована у парадной двери. Меня просто раздражало, что он выбрал этот момент, чтобы затронуть эту тему.

Отец подошел к барной стойке и налил себе наполовину полный стакан виски. — И поскольку ты устроил шоу, приведя ее домой, ее отец тоже об этом знает.

Черт.

Очевидно, поговорка «Палата хранит свои секреты» относилась только к общению с людьми вне нашего круга. Любой внутри круга был честной игрой.

Повернувшись, я уперся задницей в его стол. — Я поговорю с ним.

Он взял бокал. — Не отрицаю.

Я сглотнул и выдержал его взгляд. Ожидал ли он, что солгу?

Отец выпил еще, осушив содержимое, затем поставил пустой стакан на шкаф. — Хорошо. — Он глубоко вдохнул и выдохнул, подойдя к тому месту, где я стоял. — Ты уезжаешь утром.

Я встал прямо. — Не хочешь сказать мне, куда я поеду? Нужно ли мне упаковать плавки?

— Айелсвик.

Чуть не подавился слюной. — Европа? Потому что я трахнул девушку и избил ее брата?

Он стиснул зубы, затем схватил меня за рубашку и ударил о переднюю стенку своего стола. Бумаги разлетелись, а ручки упали на пол. — Потому что ты трахнул не ту девушку, а потом изуродовал ее брата.

Ненависть между Донахью и Хантингтонами имела такие же глубокие корни, как вражда между Хэтфилдами и МакКоями, Монтекки и Капулетти, Дорожным бегуном и Уайлом И. Койотом. Хантингтоны всегда занимались политикой. Это был их хлеб с маслом, сколько

кто помнит. Пока мой прадед не решил, что быть нефтяным магнатом и магнатом недвижимости для него недостаточно, и не стал баллотироваться в сенат Нью-Йорка. Он победил старика Хантингтона и начал войну. Это был первый случай в истории, когда Хантингтон не занял свой пост. В конце концов дедушке надоело, и он ушел в отставку, чтобы позволить Хантингтону снова занять место за политическим столом, но не без ущерба для своего эго в процессе. С тех пор их миссия заключалась в том, чтобы превратить жизнь нашей семьи в ад. Каждый раз, когда мы оборачивались, Хантингтон предлагал какой-нибудь законопроект, ограничивающий добычу нефти в США, закрывающий трубопроводы или вводящий нелепые налоги для таких людей, как мой отец. Каждый раз, чтобы держать его в узде, папа выписывал ему чек, в каждом из которых было больше нулей, чем в предыдущем.

А я только что трахнул его дочь.

Папа отпустил мою рубашку и сделал шаг назад. — Это будет хорошо для тебя. Ты пойдешь в колледж, узнаешь все тонкости бизнеса и финансов. В конце концов, так будет лучше для всех, — сказал он, спокойный и собранный, как будто две секунды назад не был похож на бешеную собаку.

Я выровнял дыхание. — Европа? Колумбийский университет был недостаточно хорош?

Отец провел руками по передней части своего сшитого на заказ костюма, руками, которые, как я поклялся тогда, никогда больше не коснутся меня. — Такова была сделка. Ты уезжаешь отсюда как можно дальше.

— Ты заключил сделку с Хантингтоном? — Я рассмеялся. — Невероятно, черт возьми. А если я не соглашусь?

— Ты согласишься.

— А если не соглашусь?

Он снова подошел к окнам. — Утром отправляются два рейса. Либо ты улетишь в Европу, либо Татум улетит в Саудовскую Аравию.

Саудовская Аравия. Я должен была знать, что Малкольм Хантингтон больше заботится о своей гордости, чем о дочери. Он, вероятно, ждал, когда она облажается, чтобы у него был повод отправить ее к тому, кто больше заплатит. В данный момент этим покупателем был Халид.

Я провел пальцами по волосам, снимая надвигающуюся головную боль. — Ей шестнадцать! Да что с вами такое, люди?

— Да, а тебе двадцать. Это изнасилование по закону, если тебе интересно. Добавь сюда обвинение в нападении, и твоя жизнь превратится в один большой гребаный бардак. — Он посмотрел на меня через плечо, его глаза пылали яростью. — Я не позволю тебе разрушить десятилетия прогресса ради какой-то киски, какой бы молодой и тугой она ни была.

Гнев вскипел во мне, дикий и горячий, я в мгновение ока закрыл пространство между нами. Затем схватил отца за лацканы и толкнул его к ближайшему книжному шкафу.

Наклонился, остановившись в сантиметрах от его лица. Его глаза потемнели от ярости. Пришло время показать ему, как выглядит ад, когда он маскируется под человека. С меня было достаточно.

— Я поеду в Европу. Но если еще хоть раз заговоришь о Татум в таком тоне, ты будешь есть через трубочку и срать в пакет. То, что я сделал с Линкольном, покажется тебе детской забавой. Я ясно выразился?

Отец отпихнул меня и поправил пиджак. — Думаешь, ты первый человек, который когда-либо угрожал мне? — Он рассмеялся. — Тебе повезло, что ты мой сын. А теперь иди и собери свое дерьмо.