Низвергатели легенд

Мартьянов Андрей Леонидович

– Кто это? – вяло заинтересовался Казаков. Покидать сэра Мишеля, а уж тем более Гунтера ему вовсе не хотелось.

– Вы его видели вчера – благородный шевалье Ангерран де Фуа. Он как раз просил меня подыскать сообразительного помощника. Нет-нет, не спешите отказываться. Вы послужите мессиру Ангеррану, пока тот находится на Сицилии, а затем примете окончательное решение. Да, вот еще что! Вы можете ежевечерне приходить в гости к Беренгарии. Сегодня мы переедем обратно в монастырь, с аббатисой Ромуальдиной я разберусь самостоятельно.

– А Ричард?

– Ричард?.. У короля сегодня турнир

и он не станет интересоваться ничем другим, кроме конных боев. Поверьте, о вас он забыл, едва уехав из замка. Согласны?

* * *

…Всадник, с головы до пят затянутый в кольчужный доспех, будто рыба в чешую – собственно кольчуга, чулки, оголовье, перчатки – вылетел из седла и тяжело грохнулся на сухую землю. Его соперник, остановив коня, торжественно потряс сломавшимся от удара копьем и совершил почетный круг по огороженному ристалищу. Поверженного торопливо унесли, оставив зрителей гадать – жив он или нет.

Сэр Мишель сидел на трибуне хмурый – ему тоже досталось. По жребию турнира он вышел одним из первых, противником рыцаря оказался шевалье с юга Франции, каковой и отправил молодого Фармера в кратковременное бессознательное состояние, последовавшее сразу за падением с лошади. К счастью, никаких серьезных повреждений не случилось, так, несколько синяков и уязвленное в очередной раз самолюбие.

– Костоломная забава, – комментировал восседавший рядом Гунтер. – Нет, я понимаю – благородное искусство, удаль, сила, желание прославиться… И все равно не могу принять таких развлечений. Сегодня уже шестерых покалечили.

– Коли не понимаешь и не принимаешь, молчи, – огрызнулся Фармер. – Самому-то небось страшно выйти?

– Страшно, – кивнул германец, с интересом наблюдая, как вызывают новых поединщиков. – Пойми, голову тебе могут проломить и в Святой земле, так зачем рисковать сейчас? К тому же я не умею.

– На турнирах приобретаешь необходимый опыт, – наставительно сказал сэр Мишель. – Чем чаще сражаешься с благородными дворянами, тем лучше будешь воевать с неверными.

– У сарацин тактика другая, – отозвался Гунтер. – Нет у арабов тяжелой конницы. Налетели, ударили, удрали. Потом еще несколько раз подряд, пока не измотают противника.

Рыцарь замолчал, Гунтер продолжал смотреть за поединками. На подобном представлении он находился впервые и было интересно взглянуть, как же выглядят настоящие рыцарские бои.

В романах о Средневековье – по крайней мере, у Вальтера Скотта – турниры эпохи двенадцатого века описывались красочно, но не совсем достоверно. Лет через сто или сто пятьдесят действительно появятся трубы, разряженные герольды, тяжелые кованые доспехи с глухими шлемами, на которые крепилась уйма украшений и турнир станет красивым, пусть и небезопасным, зрелищным представлением. Здесь все происходило гораздо проще.

Вообще-то традиция турниров пошла еще с римских времен, а вездесущие скандинавы, разбредшиеся много лет назад по всей Европе и осевшие на новых землях, добавили в нее свои особенности. В эпоху до Вильгельма Завоевателя, то есть всего сто лет назад, турнир представлял собой отнюдь не куртуазный спектакль, а настоящую кровавую

бойню.

Представьте только: в поле перед замком (зрители стоят на стене, во избежание того, чтобы их не затоптали внизу) выстраиваются два отряда до пятидесяти человек числом, а затем начинается драка стенка на стенку. Господа рыцари гвоздят друг друга чем попало и куда попало, победителем чаще всего объявляется выживший, а тех, кому не подфартило, несут в церковь отпевать. Количество погибших и покалеченных в таком, с позволения сказать, турнире, достигало столь внушительных размеров, что благородному сословию всерьез грозила опасность полнейшего истребления.

Во избежание постоянных и непоправимых потерь среди дворянства дикость, варварство и несдержанность норманнов пришлось уравновешивать созданием турнирных правил. В разных странах они были разные: где-то запрещались конные поединки, в другом месте противники могли бороться только «до первой крови» или «до признания поражения», иногда разрешалось драться вовсе без оружия – вариант кулачного боя. Но бойцы все равно гибли. Достаточно вспомнить смерть на турнире в Париже принца Годфри, третьего сына короля Генриха и старшего брата Ричарда.

В начале века, когда уже установились непреложные кодексы поединков, соблюдавшиеся всеми, кто носил шпоры и герб, в Европе возник новый персонаж, плавно перекочевавший из дешевых кабаков и с проселочных дорог в напыщенные и слезоточивые поэмы трубадуров: Странствующий Рыцарь.

Увы, эти шевалье отнюдь не спасали благородных девиц от разбойников или злых колдунов, уж точно не охотились на драконов за отсутствием таковых (последнего, говорят, угрохал знаменитый по «Песне о Нибелунгах» Зигфрид Нидерландский еще во времена Меровингов) и вовсе не искали Святой Грааль. Происходили странствующие рыцари из бедных семей или оказывались ненаследными младшими сыновьями. Легендарный герой Средневековья, вошедший в предания и баллады благодаря романтической фантазии менестрелей, попросту зарабатывал деньги.

Правила гласили: победитель имеет право забрать у побежденного доспех, оружие и коня или, по уговору, взять выкуп, причем весьма немаленький. Странствующие рыцари слетались на крупные турниры, как мухи на навоз. Если употреблять термины другой эпохи, это были настоящие профессионалы, которые жили и кормились только схватками. При удаче странствующий рыцарь (обычно великолепно владеющий оружием и всеми особенностями как пешего, так и конного боя) мог завалить какого-нибудь герцога, потребовать выкупа и спокойно доживать свои дни в приобретенном на честно заработанные деньги маленьком, но своем собственном поместье.

Везло немногим, а потому встретить такого вот ловца удачи с большой дороги можно было где угодно – от Палестины до Португальского королевства. Зловредные и голодные соискатели чужого добра устраивались на мостах или перекрестках, поджидая добычу, объявляли проезжим, что «дали обет» бессонно сторожить мост до самого заката и сражаться с любым, кто попытается его перейти. Зачастую от подобного авантюриста можно было откупиться, но иногда встречались рыцари идейные – действовавшие в полном соответствии с балладами. Таких сумасшедших уважали, хотя и побаивались.