Нижние Байдуны
Шрифт:
Что касается "уссурийской тигры" и той многоступенчатой "перекувырки", так здесь уже выступает бывалость и важность дядьки Захары.
На царской службе он был старшим унтером какого-то особого железнодорожного батальона, "стоял" в каком-то для нас, маленьких слушателей, таинственном Никольск-Уссурийске, "стоял" и в еще более загадочном Китае, называл китайские города, среди которых больше всего один - Танку... Через несколько лет я случайно нашел в одной книге разъяснение многому из его рассказов. Старший унтер Качко принимал невольное, неосознанное
Я дружил тогда с Качкиным Володей, таким же, как и я, дошкольником, и зимние рассказы в их хате мы могли каждый вечер, да к тому же еще и с теплой печи, слушать сколько нам хотелось.
Жили Качки бедно, семья была большая, но и дружная, хоть я и начал о дядьке и тетке с их утренней зарядки. Подобрались они, Захара и Юста, настолько удачно, что даже оба не чуяли нюхом и очень любили лук. Однако в их тесную, душную хату мужчины собирались каждый осенний или зимний вечер, да все дядьки бывалые, не наслушаться их рассказов.
Почти всегда верховодил хозяин.
– Дай бог память, кажется, в одна тысяча девятьсотом, в мае или в юне месяце было. Стоял я тогда в Танку (он говорил не Тангу, как надо, а Танку) на погрузке имущества с кораблей в вагоны, а то и обратно. И вот приходит однажды французский крейсер "Париж". Капитан крейсера... (Заминочка.) Дай бог память, некто мусье Пити. Перекувырку твою! Он ни слова по-русски, я ни слова по-французски... Поставил я водку, Пити поставил хорроший коньяк. Сидим. Закуска, конечно... (Снова заминочка.) Мясо соч-ное, сладкое... Белый хлеб, холодец, консервы... Сидим мы так, беседуем, и говорит он: "Захар Иванович, дружище!.."
– Захара, а ты ж говорил, что тот Петя ни слова не знал по-нашему.
Перебил хозяина Игнат Секач, по-деревенски - Балалэй*. До службы в царской армии, куда его взяли в войну, Игнат работал грузчиком в "санкт-петербургской типографии Маркуса", которого упорно считал "самым старшим над всеми большевиками". Но смешное, что про него, Балалэя, говорили, было не там, а дома и не так давно. Поехал он в местечко за священником, тот должен был вот-вот вернуться откуда-то, и пришлось подождать. Сидел Игнат на кухне. Ни двух взрослых поповен, ни служанки почему-то не было дома. Матушка, просто одетая женщина, сама мыла в комнате пол. Игнат не знал попадьи, и ему захотелось поговорить с этой женщиной, как со своим человеком. Подошел к двери, открытой в комнату, и начал:
______________
* Балалэй - телепень.
– Вот уже, служаночка, наш поп и обдирало! Ох, падла, и обдирало!..
Было и другое, не домашнее. После гражданской войны Игнат вернулся в Нижние Байдуны, а тут его вскоре - в польское войско.
– Поставил меня у помпы, воду в корыто качать. Я качаю, а он стоит и все "старчи!", да "старчи!". Я думал, что это он
И такое еще, что он мог бы, если бы не любовь к смешному, и не рассказывать про себя самого.
– Глаза, говорю, болят, ничего хорошего не вижу. Это я к доктору к ихнему пошел. А он мне, лекаж тот, стакан касторки налил. Рицина по-ихнему. Всю, падла, выпить заставил. Вот где было потом!..
Секач для нас с Володькой был тоже старый, как и все другие мужчины, а для дядьки Захары - на целый солдатский век моложе. Хоть Игнат и говорил ему "ты".
Любил Секач подсечь. И "один глаз на двоих" - это тоже он придумал.
Однако теперь остановить, смутить рассказчика было не так-то просто.
– Балалэй ты! - уставился тот одним глазом в недоверка. - Во-первых, не Петя, а Пити, а во-вторых, перекувырку твою, мы когда выпили, он начал по-русски, а я по-французски... (Заминка более продолжительная.) Прекрасный был человек, царствие небесное! Вот я ему и говорю...
У старшего унтера Качко знакомых в высшем свете было вообще немало. И на военной службе, и потом, когда он, где-то там покалечив глаз, работал в Одессе трактирным половым.
– Дай бог память, кажется, в одна тысяча девятьсот девятом. Проезжал генерал-губернатор Таврического края... (заминка) некто Крестовоздвиженский Петр Филимонович. На Дерибасовской, - перекувырку твою!.. И я стою на крыльце своего трактира "Белая акация". А он придержал своих рысаков, да и кричит, зовет из толпы народа: "Захар Иванович! Качко! Дружище!.."
– Узнал! - восторженно перебивает кто-то из мужчин.
– Вот же, перекувырку твою! Наш бывший генерал. По Никольск-Уссурийску. Потом - в Танку... (Заминка.) Пракрасный человек!..
На этот раз почему-то обошлось без "царствия небесного", будто знакомый где-то жив-здоров.
– И еще один Петя, - немного тише, чем обычно, сказал таки, не вытерпел Игнат.
Но на этот раз, видать, хозяин не услыхал.
Кроме такого уссурийско-таврического знакомства были еще и намеки.
Однажды дядька Захара вернулся из местечка под мухой, только не ночью и не зимой, и я тогда видел и слышал через забор незаметно, как он встретился с Канисом у будки. Тот был привязан, вышел навстречу, сел на хвост, глядя в лицо хозяину со всею преданностью.
– Канис! Дружище! Здравствуй, перекувырку твою! Как говорил покойный Николай Александрович Романов-Второй: "Ничего не вижу, тока кровь, кровь, кровь!.."
В такт с этим повтором человек покачивался назад-вперед-назад, а собака тоже в такт мела, мотала по песку хвостом. Тогда человек начинал петь свою любимую, одну на всю жизнь:
– И горит лучина, из-да-ва-я тр-реск, и вокруг тре-вож-ный!..
Дальше, к "разливанию блеска", не шло. Снова повторялось трагическое "кровь, кровь" покойного Романова-Второго. Словно про какого-нибудь ефрейтора или унтера из Танку: "Иванов-второй" или рядового "Сидоров-третий"...