Ниже нуля
Шрифт:
– Я не знаю. Мне просто хочется, чтобы было хорошее Рождество.
Я молчу.
– Ты выглядишь несчастливым, – неожиданно произносит она.
– Но это не так, – возражаю я.
– Ты выглядишь несчастливым, – повторяет она, на этот раз тише.
Она еще раз касается своих обесцвеченных волос.
– Ты тоже, – говорю я, надеясь, что она больше ничего не скажет.
Она ничего не говорит, пока не допивает третий бокал вина и наливает четвертый.
– Как вечер?
– Ничего.
– Сколько человек там было?
– Сорок. Пятьдесят. – Я пожимаю плечами. Она делает глоток вина.
– Когда ты ушел?
– Я не помню.
– В час? В два?
– Наверное, в час.
– У-у-у.
Она вновь замолкает, делает еще глоток.
– Было
– Почему? – спрашивает она с любопытством.
– Так уж, – отвечаю я и снова смотрю на свои руки.
Я вместе с Трентом в желтом трамвайном вагончике, стоящем на Сансете. Трент курит и пьет пепси, я смотрю в окно на огни проезжающих машин. Мы ждем Джулиана, который должен принести Тренту грамм. Джулиан опаздывает на пятнадцать минут, Трент нервничает и теряет терпение, когда же я советую ему иметь дело не с Джулианом, а с Рипом, как я, он только пожимает плечами. Наконец мы уходим, и он говорит, что мы, может быть, найдем Джулиана в Уэствудском пассаже. В Уэствуде Джулиана мы не находим, Трент предлагает пойти в «Фэтбургер» и что-нибудь там съесть. Он говорит, что голоден, давно ничего не ел, упоминает какой-то пост. Мы заказываем и уносим еду в одну из кабинок. Но у меня нет аппетита, а Трент замечает, что на моем фэтбургере нет чили.
– Это что такое? Нельзя есть фэтбургер без чили.
Я вылупляю на него глаза и закуриваю сигарету.
– Господи, ты съехал. Слишком долго был в ебаном Нью-Гэмпшире, – бормочет он. – Без чили, блядь.
Я ничего не говорю и замечаю, что стены выкрашены очень ярким, почти ядовитым желтым, а при свете флюоресцентных ламп они, кажется, отсвечивают. Джоан Джет и ее Blackhearts в проигрывателе поют «Crimson and Clover». Я смотрю на стены, слушая слова. «Crimson and clover, over and over and over and over...» [8] Вдруг у меня пересыхает во рту, но я не хочу идти к стойке заказывать выпить, потому что там толстая, с печальным лицом японка, и к желтой стене, подозрительно разглядывая каждого, прислонился охранник. Трент по-прежнему удивленно пялится на мой фэтбургер, и еще в соседней кабинке парень в красной рубашке, с длинными спутанными волосами, изображающий, что играет на гитаре и поет, принимается с открытым ртом трясти головой. «Crimson and clover, over and over and over... Crimson and clo-oh-ver...»
8
Багрянец и клевер снова и снова (англ.)
Два часа ночи, жарко, мы в «Грани» в уборной, Трент примеряет мои темные очки, а я говорю, что хочу уйти. Трент отвечает: мы скоро пойдем, может, через пару минут. Музыка с танцевальной сцены кажется слишком громкой, и каждый раз, когда начинается новая мелодия, я напрягаюсь. Прислонившись к кирпичной стене, я замечаю, как в темном углу обнимаются два парня. Трент ощущает мое напряжение и говорит:
– Ну что ты хочешь от меня? Дать тебе колесико, а? – Он вытаскивает коробочку «Пез» и оттягивает назад крышку с головой Даффи-дака. Я молча смотрю на коробочку «Пез», потом он убирает ее и вытягивает шею: – Это не Мюриэль?
– Нет, эта девушка черная.
– А... ты прав.
Пауза.
– Это не девушка.
Я удивляюсь, как Трент мог принять черного парня, не страдающего анорексией, за Мюриэль, но потом вижу, что черный парень одет в платье. Я смотрю на Трента и опять говорю ему, что должен идти.
– Да, да, мы все должны идти, – мычит он. – Ты уже это говорил.
Я смотрю себе под ноги, Трент подыскивает, что сказать.
– Ты уж чересчур.
Я продолжаю смотреть на свои ботинки, меня подмывает попросить
Трент выдавливает:
– Ну и хер с ним, найди Блер, давай пойдем, давай уходим.
Я не хочу возвращаться в главный зал, но понимаю: надо пройти через него, чтобы выйти наружу. Заметив Дэниела, беседующего с очень красивой загорелой девушкой, одетой в майку без рукавов и черно-белую мини-юбку, я шепчу ему, что мы уходим, а он одаривает меня еще тем взглядом и говорит:
– Хватит нести херню.
В конце концов я дергаю его за руку, говоря, что он пьян, а он отвечает:
– Без шуток.
Поцеловав девушку в щеку, он идет за нами к двери, где стоит Блер, разговаривая с каким-то парнем из «Ю-эс-си».
– Мы уходим? – спрашивает она.
– Да, – отвечаю я, думая, где она была. Выходим в жаркую ночь, Блер спрашивает:
– Ну, хорошо было, да?
Но никто не отвечает, и она опускает глаза.
Трент и Дэниел стоят рядом с БМВ Трента, Трент вынимает из бардачка «клиффз-ноутзовский» дайджест «Когда я умирала» [9] и передает брошюру Блер. Мы прощаемся, проследив за тем, чтобы Дэниел сел в его машину. Трент предлагает одному из нас отвезти Дэниела к себе, но потом соглашается, что везти его к себе, а утром домой – слишком много мороки. Я отвожу Блер к ней на Беверли-Хиллз, она молча теребит трентовскую брошюру и только, пытаясь стереть с руки штамп, произносит:
9
«Когда я умирала» – роман У. Фолкнера, выпущен в 1930 г. «Клиффз-ноутз» – популярная серия учебных дайджестов литературной классики, выходит с 1956 г.
– Блядь. Ну зачем было штамповать руку черным. Он никогда не сойдет.
Потом она замечает, что за четыре месяца отсутствия я ей ни разу не звонил.
Я говорю: «Прости» и сворачиваю с бульвара Голливуд, слишком сильно освещенного, на Сан-сет, а затем на ее улицу и к ее дому. Мы целуемся, и она, заметив, что я чересчур сильно вцепился в руль, глядя на мои кулаки, говорит:
– У тебя руки красные, – а потом выходит из машины.
Почти все утро и большую часть дня мы ходили по магазинам в Беверли-Хиллз. Моя мать, две мои сестры и я. Большую часть этого времени мать, вероятно, провела в «Ниман-Маркус», а сестры пошли в «Джерри Маньин» и воспользовались счетом нашего отца, чтобы купить кое-что ему и мне, а затем в «МГА», «Кэмп-Беверли-Хиллз» и «Привиледж», чтобы купить кое-что себе. Я большую часть этого времени сижу в баре в «Ла Скала бутик», мне безумно скучно, я курю и пью красное вино. Наконец в своем «мерседесе» подъезжает мать, ставит машину перед входом в «Ла Скала» и ждет меня. Я встаю, оставляю деньги на стойке и, сев в машину, откидываю голову на сиденье.
– Она гуляет с самым здоровым парнем, – говорит одна из моих сестер.
– А где он учится? – спрашивает другая, заинтересовавшись.
– В Гарварде.
– В каком классе?
– В девятом. На год старше ее.
– Я слышала, их дом продается – замечает моя мать.
– Интересно, продается ли парень? – бормочет старшая из сестер, которой, кажется, пятнадцать, они обе хихикают на заднем сиденье.
Мимо проезжает грузовая машина. В ней – коробки с игровыми приставками; сестры распаляются до форменного неистовства.
– Поехали за ними! – командует одна из них.
– Мам, как ты думаешь, если я попрошу отца, он мне купит на Рождество «Галагу»? – спрашивает другая, расчесывая короткие светлые волосы. По-моему, ей тринадцать.
– А что такое «Галага»? – спрашивает мать.
– Приставка, – объясняет одна из них.
– У вас же есть «Атари».
– «Атари» дешевка, – отвечает младшая, передавая щетку старшей, у которой тоже светлые волосы.
– Не знаю, – говорит мать, поправляя темные очки, открывая люк. – Я с ним сегодня ужинаю.