Нисхождение
Шрифт:
– Ясно. Повезло тебе, гранатометчик, легко отделался, контузия, ушибы да осколками почикало малость. Гвардейцев-то вон как похерачило, – с некоторым удивлением переводя взгляд с практически целого Сплина на трупы двоих гвардейцев (третий, который был с забинтованной кистью, тогда все-таки успел свалить) заметил Ривера.
– Угу. Вот такой я везунчик, бля, – ответил Сплин, рассматривая изодранную мелкими осколками разгрузку на груди и прокручивая в памяти взрыв, а вслух спросил о насущном, так как речь и работа мысли давались с ощутимым усилием, следовательно, к гипотетическим рассуждениям не располагали:
– Мужики, что тут было-то хоть? Я много пропустил? Как наши дела?
– Как сажа бела… Бой закончился, мы победили.
– Хуясе! – возмутился Сплин и, сморщившись от раскатов звуков своего же голоса внутри черепа, схватился руками за виски. – Хотя лично мне этот Лутар и весь этот сраный гадюшник – до пизды дверца. А что с нашей эвакуацией?
– Пока не ясно. Доплер и Боцман с передатчиком снаружи ждут спутник, чтобы с армейскими в Портлэнде связаться. Ты сам идти сможешь?
– Да вроде могу… А куда?
– Вниз к бассейну, там Бишоп с ранеными возится, покажись ему, когда он с тяжелыми разберется.
Ривера и Хоу пошли дальше искать раненых, а Сплин поковылял на первый этаж лечиться. Сделав несколько шагов, он почувствовал боль в левом бедре с внешней стороны. Штанина заскорузла от смешанной с пылью крови, но рана, похоже, была некрупная, немного ныло и постреливало при сгибании и нагрузке правое колено – ушиб, однако, или потянул, когда сдуло взрывной волной. Левое предплечье несколькими параллельными порезами неглубоко посекло какими-то не то мелкими осколками, не то каменной крошкой. Прошел еще немного – поплыли круги в глазах. Оперся на стену, отдохнул, вернулся, нашел свой автомат, осмотрел его – тот вроде не был поврежден. Снова двинулся к лестнице, изредка опираясь на автомат, как на костыль, наблюдая повсюду картины разрушений.
В просторном холле второго этажа с колоннами было просто месиво. Вокруг повсюду валялись искромсанные, закопченные тела в потеках запекшейся крови, новая кровь набегала в лужи самотеком из открытых ран, стены и колонны были там и сям покрыты подпалинами, изрыты пулями и осколками, в воздухе стоял душный смрад гари и смерти, хоть топор вешай. Чем-то похожим пахнет на рынке в мясном отделе с парной свежатиной, кажется это окисляющееся железо, входящее в состав крови, а может, и нет. Ко всему прочему примешивались еще запахи содержимого пищеварительной системы погибших, которые уже физически не контролировали свои тела. Сплин привык воспринимать человеческую жизнь как нечто исключительное, а сейчас видел прямо противоположное – людей превращенных в грязные вонючие груды быстро загнивающего на жаре мяса в тряпочных мешках из драной одежды, своего рода мусорную свалку. Конечно, доводилось видеть чужую смерть вблизи и раньше – похороны, разные там аварии краем глаза. Но не так массово и явно, всегда сохранялся психологический барьер между собой живым и теми неживыми, какая-то детская уверенность типа «я не при делах, со мной такого случиться не может». Теперь этого барьера не стало, Сплин почувствовал себя, словно посетитель зверинца, где внезапно открылись двери клеток с хищниками и они теперь ходят рядом, оценивающе присматриваясь. Подобным же куском мертвой плоти в оболочке из бледной, посеревшей кожи, вроде животного сбитого транспортом и раскатанного по дороге, вполне мог стать и он, теперь он это знал – это касается всех без исключения. Мертвые сраму не имут – это удел тех живых, кто еще не привык. Проблевавшись, Сплин добрался до внутреннего двора с бассейном. Открывшаяся картина привела его к мысли, что ему еще очень повезло и его проблемы с самочувствием – вовсе не проблемы по сравнению с тем, что бывает.
Весь периметр бассейна был завален ранеными различной степени тяжести. Они сидели или лежали под тентом и на солнце, в шезлонгах, на полу, терзаемые каждый своей личной неповторимой гаммой мук – пулевые и осколочные ранения, травматические ампутации конечностей, контузионные поражения, ожоги. Раненые орали,
Офицеры при поддержке бойцов обрабатывали нетяжелые раны, Бишоп, стоя за притащенным откуда-то массивным столом, возился с более серьезными. В данный момент он был занят тем, что пытался вытащить через входное отверстие зажимом кусок металла из бока Дрейка, которого держали Лернер и Малой. Дрейк лежал на другом боку, метался и ревел сквозь зубы, заливая кровью из раны разрезанную камуфляжку под собой. Обходя раненых, наступая в лужи крови, Сплин подошел к столу. Его заметил Малой:
– Ебать мой лысый череп! Сам Длинный! Ты выглядишь так, как я себя чувствую. А мы уж думали тебе пиздец…
– Я тоже так думал…
– Добро пожаловать в наш дерьмовый мир обратно, – невесело поприветствовал его Лернер, кивая на окрестный вид.
– Спасибо на добром слове. Вам помочь или не мешать? – ответил Сплин.
– Блядь, вот ты дергаешься, а я ни хуя нормально ухватиться не могу! – раздраженно цыкнул на бледного от боли и кровопотери Дрейка Бишоп. – Прям как маленький, моя что ли кровь вытекает? Длинный, подержи рентгеноскоп! Вот сюда… Да не к себе, а ко мне монитором…
– Не выходит ни хуя, надо с той стороны тянуть, – после очередной неудачной попытки решительно прокомментировал он. – Так, Малой, переверни его на пузо, Длинный, держи прибор, а ты, Ленни, щас вот этими скобами края разведешь.
– Какие края? – оторопело спросил Лернер, принимая хромированные крючки, которые Бишоп достал из переносного дезинфицирующего аппарата.
– Вот эти, – сказал Бишоп, нанося и углубляя разрез, – Сильнее разводи… Так держи… Терпи, скоро уже… Щас-щас, все уже… Еще чуть-чуть… Ну вот, поздравляю, – наконец он показал деформированную автоматную пулю на кончике зажима Дрейку, затем активировал на ране его аптечку. Та зашевнлила щупами диагностеров и манипуляторов, залила раны восстанавливащим гелем, установила на их края фиксирующие клипсы-стяжки.
– Несите его в тень под балкон, – велел Бишоп. – Ну, а с тобой что, болезный мой?
Сплин коротко рассказал. Бишоп проверил Сплину реакцию зрачков на свет, спросил, сколько пальцев, помог снять броник, проверил ручным рентгеноскопом места, где болит, позвоночник, надавил, согнул-разогнул там и сям.
– Так, у тебя контузия, легкий сотряс, слепое осколочное ранение в мякоти левого бедра, небольшое крученое растяжение правого колена, здесь спереди и вот тут сзади – небольшие трещины на ребрах, смещений нет. Позвоночник цел. Гематомы, ссадины, подпалины – это болезненно, но мелочи жизни. Щас я тебя исцелю, стягивай портки, чтоб не разрезать штанины, и залазь на стол, – заключил он. Сплин улегся на спину на столе, Бишоп плеснул перекисью водорода – короста сошла грязной буроватой пеной, затем осмотрел рану на бедре через ручной рентгеноскоп, обколол кругом обезболивающей блокадой.
– А больно не будет? – с внезапной детской робостью спросил Сплин, оторвав от стола затылок и наблюдая за манипуляциями Бишопа. Свои раны – это гораздо ближе, чем все чужие вместе взятые.
– Всегда бывает больно, – меланхолично успокоил его Бишоп и оптимистично добавил:
– Да ты не боись, все страшное уже случилось, дальше будет только все лучше и лучше, вплоть до полного выздоровления…
Затем, покопавшись в ране, он сноровисто вытащил зажимом осколок:
– Аккуратненький тебе осколочек достался и раневой канал ровненький, а то намотало бы щас полбедра. Нужен на память?