Нисхождение
Шрифт:
– Слышь, подруга, ты же вроде наш проводник, тебе вроде знать про местный зоопарк положено, на крайняк предупредить могла, что здесь такие твари водятся.
Шелли восприняла наезд спокойно. Она чуть наклонила голову и, пристально уставившись на набычившегося Боцмана, ответила, не повышая голос, но так, чтобы слышали все:
– Ты прав, положено. Именно поэтому мы не пошли по местам, где этих тварей гораздо больше или там, где зверушки вроде утреннего ящера нападают группами. Вы явно не цените, что змей почти не видно, что патрули нас до сих пор не обнаружили, что никто из вас не подорвался, что мы в гиблое болото с галлюциногенными спорами не влезли или в колонию диких пчел. А предупредить…
Боцман почесал репу и все так же угрюмо, но уже не так агрессивно пробубнил:
– Ну, извини – погорячился.
– Да ничего, обращайся.
Она повернулась к Доплеру:
– Имеет смысл объявить привал, люди уже никакие, да и прибрать надо бы…
Доплер тяжело глянул на Боцмана, не одобрив его сольное выступление, но, поскольку вопрос исчерпался, ничего ему не сказал, всем велел распрягаться и отдыхать. Беднягу Аткинса прикопали саперными лопатками в той же яме-засаде, откуда появился его убийца, приложив ручную гранату на случай, если кому станет интересно, а что это за свежая земля на тропе. Скорее всего, лежать им обоим было недолго: местное зверье найдет, раскопает и дочиста обглодает их тела еще до утра. Высвободившееся снаряжение частично распределили, частично закопали вместе с недолгим владельцем, потому что каждый и так был загружен. Полчаса спустя они уже шли дальше, а Аткинс остался навсегда.
Обедали в молчании, кусок не лез в горло – первая потеря, да еще такая бестолковая, подействовала на всех новобранцев. Сплин заглатывал еду механически, сознавая, что организму нужно топливо, дающее силы. Не то чтобы они дружили «неразлей-вода» – люди в отряде сохраняли между собой некую дистанцию, но Аткинс был толковым уравновешенным парнем, полтора месяца провели вместе в одной упряжке и вдруг – такая нелепая смерть, даже не в бою… Вот же, блин… Сплин вдруг остро ощутил, как далеко забрался, что жизнь хрупка, как шейные позвонки и держится на крайне нестабильных вещах. Он стал больше ценить членов группы: они зависели друг от друга и поодиночке здесь ничего не стоили, возможно, даже включая опытных офицеров. Это была чужая земля, куда их никто не только не звал, но и в живых был видеть не рад.
Через несколько часов марша усталость и постоянное напряжение притупили неприятный осадок утреннего эпизода. Взамен Сплина начало плющить нечто вроде культурного шока. Он был городским жителем и нахождение внутри живой среды, где все вокруг яростно пыталось выжить если не за счет других, то, по крайней мере, несмотря на них, действовало угнетающе. Мозг неосознанно, но постоянно искал ассоциации увиденных растений и животных с привычными земными аналогами, цвета и формы были чем-то похожи на что-то знакомое, или напротив, совсем ни на что знакомое не походили. Непонятно было чего и от чего ждать в следующий момент. Все это утомляло его психику. Хотя, если подумать, каменные лабиринты больших городов имели с местными джунглями больше общего, чем поначалу казалось.
В этот день на них никто больше не нападал, но к вечеру начал вяло моросить нудный дождь, при этом прохладнее стало лишь ненамного, и влажность тоже никуда не делась, сконденсировавшись в новое качество – теперь стало душно и зябко одновременно. Солнце скрылось за невнятной серой пеленой мглистой облачности, в воздухе у земли сгустилась туманная взвесь, которая бесконечно самовоспроизводилась и оседала вниз даже не полноценными дождевыми каплями, а какой-то всепроникающей мелкодисперсной водяной пылью.
Надевать водонепроницаемую плащ-палатку при нынешнем ускоренном темпе движения было бы, по мнению Сплина, неоптимально: во-первых,
Ночевали, завернувшись в плащ-палатки, кто как устроился: под деревьями, в импровизированных гамаках на деревьях, на открытой земле по одному или прислонившись спинами друг к другу. Сплин нашел себе относительно сухое место без насекомых и подозрительных растений под здоровенным листом какого-то растения типа гигантского лопуха. В караул этой ночью ему не надо было, так что намерение выспаться несмотря ни на что не оставляло его с самого утра. Проснуться пришлось среди ночи от того, что кто-то льет на него воду: оказалось псевдо-дождь усилился до полноценного, лист растения отяжелел от влаги, прогнулся и около ведра воды скатилось как по желобу прямо на Сплина, попав за воротник. Теперь он вымок еще сильнее. Вода была не такая уж холодная, но земля остыла, организм ослаб, и Сплин почувствовал, что его конкретно знобит. С ума сойти: вокруг джунгли, на улице, типа, лето, а он выбивает зубами такую дробь, что любой войсковой барабанщик позавидует. Он недовольно заворочался, пытаясь избавиться от попавшей внутрь воды.
Капризная все-таки человек скотина, хоть, говорят, и ко всему привыкает – то ему, блядь, жарко, то, на хуй, холодно, то, в пизду, сыро. В попытках обеспечить своим хилым телам комфорт и безопасность человечество изживает со свету все и вся, неосознанно, но жестоко мстя матери-природе за свою слабость, за вечный страх и беспокойство по самым разным поводам, как реальным, так и надуманным, которые по-настоящему никогда и никого не отпускают, даже сильных мира сего.
– Длинный, не суетись, я только вокруг себя лужу согрел, а ты мне всю малину разворошишь, – сонным голосом пробубнил его сосед Фрост.
– Да на кой мне хрен твоя лужа, у меня свое болото теперь есть, мать его так, – вполголоса буркнул в ответ Сплин.
– Не греми костями – могло быть хуже. Пустыня, например. Та еще жопа, скажу я тебе, хотя вроде тепло, светло и мухи не кусают. Слишком тепло… Или высокогорье с мокрым снегом и буранами. У нас как-то, помню, на одной операции полвзвода гикнуло с последствиями переохлаждения – больше, чем от боестолкновений убыль была.
– А где это ты так повеселился? – поинтересовался Сплин.
– В пизде на самом дне, – уклончиво свернул невольно затронутую тему Фрост. Без раздражения, а просто не захотел ворошить. Но Сплин не удержался:
– В армии, что ли, служил?
– Типа того. Только вот со временем выяснилось, что я плохо переношу, когда мной командуют всякие шкурные мудаки, да еще походя подставляют на каждом шагу, и карьеру я выбрал не по себе.
– Так ты кадровым был?!
– Был, да сплыл. Знаешь, любопытство – не порок, но большое свинство. Отвали, Длинный, а то завтра мой огнемет потащишь, раз уж у тебя такой избыток активности, что аж спать неохота, – прикрыл разговор Фрост.