Никон

Бахревский Владислав Анатольевич

И тут новое наваждение. Что ни ночь, Енафа снится. Да ладно бы по-бабьи, когда сон в краску вгоняет. Нет! Снится она ему — девочкой. Идет он лесом. Не так, как все, а вроде бы по вершинам. Лесу конца нет, и тут вдруг дорожка между деревьями, а на дорожке — девочка. Сверху плохо видно. Савва наклонится, как с небес, с вершин елок-то, изогнется и увидит — Енафа. Или по реке плывет. Плывет, плывет, а берега нет. Хоть утони. И вдруг — Енафа. Гребет. Савва к Енафе из последних сил. И вот он, берег, а на берегу махонькая девочка.

И

еще снился луг. Цветы по пояс. И все невиданные. Один другого краше. Сначала покойно идти по такому лугу, а потом — страшно. Ни дерева, ни избушки — цветы, цветы, и все глазастые. Глядят на Савву и тянутся к нему со всех сторон. Листья у них с лапками, царапаются, как майские жуки, за руки хватают, за ноги.

Страшный сон, и конца ему нет. Да вдруг — девочка! Стоит одна. Стоит себе и стоит. Савва глаза от солнца рукой прикроет — Енафа!

Окончательно придя в себя, Савва понял, что по чьей-то оплошности принят он монахинями за человека не только белой кости, но и крови голубой. Виданное ли дело! Немецкие офицеры: полковник, два капитана — и свои: стрелецкие головы, сотники, есаулы — лежат в палатах человек по десяти, по двадцати, а у него келия, от него сиделки не отходят.

Савва, когда поправляться стал, пошел к простым стрельцам, а те при нем слова лишнего не скажут. Не чета, мол, мы тебе, к своим ступай.

Игнашка-драгун, без обеих ног, напрямик брякнул:

— Чего ты к нам ходишь? Мы люди простые, неумные.

— Так ведь и я простой и неумный!

— Не прикидывайся, господин! — рассердился Игнашка-драгун.

— Да откуда ты взял, что я господин?

— А оттуда, что по всему видать. Ты — птица высокая. И в сад его носят, и молебны возле его постели служат.

— Про то не помню, — сказал Савва, — без памяти я был. Может, ты и правду говоришь, а может, и врешь как сивый мерин.

— Был я мерином, был, — сказал Игнашка-драгун, — да вот поубавили меня, и ныне я не мерин, а вроде глиняного болванчика… Коли нами, простолюдьем, не брезгуешь, возьми меня, господин, к себе в хоромы. Заместо собаки возьми. Меня и учить не надо на задних лапах стоять.

Савву даже слеза прошибла.

— Да что же вы, мужики, напраслину на меня городите? Колодезник я. Простой колодезник… А то, что в сад носили… Пожалели, значит. У вас вон и то, и се, но ведь вы хоть себя помнили. А я только неделю назад узнал, что жив, имя свое не сразу вспомнил.

— Все равно брешешь! — сказал стрелец со свернутой набок шеей. — К тебе, когда везли нас, сам царь подходил. Я рядом лежал и слышал, как он сказал возницам: «Берегите его».

— Ну и подходил! — рассердился Савва. — Потому и подходил, что мы с ним — знакомые!

— С царем?!

— С царем.

— Хорошего ты себе товарища сыскал!

— А я его не искал… Так уж Господь распорядился: сначала царь меня выпорол, а потом пожалел.

Рассказал Савва свою историю

мужикам, да не всю. Пришло ему на ум — смолчать о том, что он пятидесятник. Тогда и впрямь других друзей искать надо… Савва же от своих никак отстать не хотел. Со своими теплее.

О тепле уже думалось.

Зарядил дождь. Деревья в саду знобило. Проснулись однажды — голо на земле. Пусто, холодно, голо, и дождь моросит.

18

Алексей Михайлович, терзаясь тоскою и нетерпением, сидел возле окошка, сам себя мучая без жалости. Вот уж второй день, как пора бы царице, царевнам и благодетелю их святейшему Никону быть в Вязьме. А их нет и нет!

В грязях на дорогах не прямоезжих тонут.

Последнюю ночь Алексей Михайлович вовсе не спал.

И думы-то, думы-то одолевали его все не царские. На исповеди и то ведь такое утаишь себе на погибель. Не о Смоленске и не о чуме московской — царица, белая как снег, да не как снег — теплая, ласковая…

Алексей Михайлович, палец косточкой выставив, пребольно тюкнул себя по голове, гоня видения сокровенных ласк.

На иконы не то что молиться — глядеть было совестно.

По случаю холодной погоды с вечера затопили печи, да перестарались. Духота духоте рознь. Когда хлебом пахнет — душа принимает, а когда одной горячей глиной, то и на душе пусто. Терпел Алексей Михайлович, терпел да и встал с постели.

Федор Ртищев, ночевавший с государем для бережения царского покоя, тоже тотчас поднялся.

— На волю бы выйти, — виновато предложил Алексей Михайлович.

— А там вроде прояснилось, — охотно откликнулся Ртищев.

Оделись, вышли из палат. Караулы в ту ночь держал Артамон Матвеев.

— Ступай, государь, на стену возле угловой башни. Оттуда такая красота!

Государь с сомнением покосился на своего любимца, но, чтоб не обидеть, закивал головой:

— Погляжу.

Ртищев шел чуть впереди, но Алексей Михайлович нагнал его.

— Днем все недосуг тебе сказать. Спасибо, Федя, за твои госпитали. Небось и калекам теперь будем рады. Столько людей моровое поветрие выкосило. Сегодня мне из городов дали вести. В Туле умерло тысяча восемьсот человек. Мужского пола осталось меньше восьми сотен. В Торжке две с половиной сотни скончалось, в Нижнем Новгороде — тысяча восемьсот тридцать шесть человек да в уезде три тысячи шестьсот шестьдесят шесть.

— Какая память у тебя, государь, на числа! — воскликнул Ртищев.

— То не числа, Федя, то человечьи души. Сила наша русская. Мужские ведь души-то. Счет этот к сердцу моему, как гвоздями, прибит: три тысячи двести сорок семь душ… — это в Костроме столько померло. А в Троицком монастыре со слободами, куда царица-то Мария Ильинична собиралась из Москвы ехать, преставилось тысяча двести семьдесят восемь душ.

— Надо мне наведаться в монастыри, где за ранеными ходят.