Николайо Андретти
Шрифт:
— Что случилось? — спрашивает Мина, как всегда проницательная, и я вспоминаю, что ей скоро исполнится тринадцать и она в мгновение ока окажется в средней школе.
Я открываю рот, чтобы сказать ей, но слова замирают у меня в горле. Иногда мне хочется рассказать ей о таких вещах, как если бы у нас были нормальные отношения между братом и сестрой, но это не так. Я одновременно и ее сестра, и ее мать, а это значит, что между нами есть границы приличий. И это включает в себя отказ от разговоров с ней о моих дурацких мальчишеских проблемах.
И, видимо, Мина это
— Почему ты всегда так делаешь?
— Что делаю?
— Скрываешь от меня вещи. То, что, как я знаю, ты хочешь сказать.
— Я… я не делаю этого специально.
Ее лицо опускается.
— Нет, делаешь.
— Я просто… Ты моя сестра, Мина, и я люблю тебя. Я не хочу обременять тебя своими проблемами.
На ее лице появляется шокирующая вспышка гнева.
— Как я поступаю с тобой?
— Что?! С чего ты взяла? Ты не обуза, Мина. Никогда, — решительно говорю я, подразумевая это.
Но Мина уже повернула голову, ее внимание приковано к кому-то другому. Мое лицо краснеет, когда я слышу голос Эрики на заднем плане. Еще больше оно портится, когда я вижу, как лицо Мины загорается в ответ на слова Эрики.
Мне больно. Больше, чем мне хотелось бы признать. В глубине души я понимаю, что обижаться на то, что Эрика может сделать Мину счастливой, — это мелочно. Я должна быть счастлива, что Мина счастлива, но ничего не могу с собой поделать. Как социальный работник Мины, Эрика сыграла огромную роль в том, что забрала у меня Мину, и я никогда не смогу этого простить.
Я не хочу никогда этого прощать.
Я закрываю глаза, не желая видеть, как Эрика делает Мину счастливой, в то время как я практически бесполезна — не могу навестить Мину и ничего не могу сделать, чтобы развеселить Николайо. Я погружаюсь в жалость к себе, ненавидя себя за то, что я такой человек, но не желая меняться. Не тогда, когда это означает альтернативу — взять на себя ответственность за то, что моя жизнь так испорчена.
— Ты ненавидишь Эрику. Не так ли? — говорит Мина, и ее слова поражают меня.
Хорошо, что мои глаза были закрыты.
Оправившись от шока, я открываю глаза, вздыхаю и говорю:
— Я… да.
Я больше не хочу лгать Мине.
Она заслуживает правды.
— Она неплохой человек. Она мне нравится.
— Ты говорила мне, что ненавидишь ее.
— Мне было восемь, и меня тогда только забрали у тебя.
— А сейчас? — Я смягчаю голос. — Ты не обуза для меня. Никогда.
— Я знаю, что ты делаешь.
— Ч-что?
— Ты водишься с мерзкими мужиками, потому что думаешь, что тебе нужны деньги, чтобы вытащить меня отсюда, но тебе не нужно вытаскивать меня отсюда.
У меня отпадает челюсть, и я ошеломлена.
— Ч-что? Как? Кто тебе это сказал? Я не…
— Минка, — говорит она, останавливая меня своим тоном. На ее лице — мрачное выражение, какое не должно быть у двенадцатилетней девочки. — Ты не должна этого делать.
— Что? Конечно, я должна.
— Нет, не должна, — настаивает
— О чем ты говоришь?
— Я…, — колеблется она. — Я счастлива здесь, Минка. Я люблю тебя так сильно, так сильно, но я не хочу уезжать. Я не чувствую себя так, как раньше. Потребовалось время, но теперь мне здесь нравится. Школа, в которую я хожу, намного лучше прежней; люди дружат со мной; учителя хорошо относятся ко мне; мне не нужно смотреть, как ты съедаешь по полпачки лапши, пока тратишь все свои деньги на мою еду; и, честно говоря, я знаю, что для нас обоих будет лучше, если я останусь здесь.
Кажется, я хнычу, но точно не знаю. Я слишком ошеломлена ее словами, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме нее.
— Но…
— Мне здесь нравится, Минка. Но это не значит, что я тебя не люблю, — говорит она, всегда звучащая гораздо мудрее своих лет.
Наверное, так бывает, когда жизнь заставляет тебя взрослеть слишком быстро. Была ли я такой же мудрой, как она, когда была в ее возрасте? Потому что сейчас я точно не чувствую себя мудрой.
Она продолжает:
— Это просто означает, что остаться здесь — то, что мне нужно.
И впервые с тех пор, как я приступила к этому высасывающему душу плану по добыче золота, я сомневаюсь во всем. Что, если Мина права? Что, если ей будет лучше там, а не со мной?
О, Боже.
Неужели я только что потратила все эти годы и свой рассудок впустую, пытаясь копать золото? По щеке течет слеза, и я поспешно прощаюсь с Миной, прежде чем завершить разговор, потому что не хочу, чтобы она видела меня такой.
Слабой.
Сломанной.
Жалкой.
Сзади меня обхватывают сильные руки, и я обмякаю в них. Опустошенная, но благодарная за прикосновение.
— Мне жаль, — говорит Николайо.
— За что? Ты не заставлял Мину говорить эти слова.
— За то, что вел себя как осел, когда ты просто пыталась помочь. Мне просто… мне нужно было время, чтобы все обдумать, а я не привык позволять другим помогать мне. — Он колеблется. — И Минка… Твоя сестра права.
Я напрягаюсь, и это предупреждение, чтобы он остановился.
Сейчас.
Даже у хороших людей есть свои границы, и никто никогда не обвинял меня в том, что я хорошая.
Но Николайо не прислушивается к предупреждению моего тела. Вместо этого он продолжает:
— Золотоискательство — это не решение твоих проблем. На самом деле это и есть твоя проблема. Ты умная, красивая, веселая, вздорная и просто охренительная. Черт возьми, Минка, ты идеальна. Я действительно так считаю.
— Ты можешь быть счастлива. Ты могла бы быть свободной. Но вместо этого ты злишься, разочаровываешься и ненавидишь то, что делаешь со своей жизнью. Я не говорю, что Мина была обузой, но я говорю, что, возможно, тебе стоит прислушаться к ней, когда она говорит, что должна остаться, и принять положительные изменения в жизни, которые придут с этим. — Он делает глубокий вдох. — Может быть, вам двоим лучше жить отдельно друг от друга.