Николай II

Ферро Марк

Между тем Николай записывает в своем дневнике: «Ужасное злодеяние совершилось в Москве: у Никольских ворот дядя Сергей, ехавший в карете, был убит брошенною бомбою, а кучер смертельно ранен. Несчастная Элла, благослови и помоги ей, Господи!»

Царь поручил министру внутренних дел Булыгину составить проект рескрипта о созыве выборных представителей. Затем в печати был опубликован грозный манифест, призывавший подданных сплотиться вокруг императора.

18 февраля появились одновременно рескрипт, манифест и указ, предлагающий населению высказать свое мнение и внести свои предложения. Явно противоречивые, они, однако, означали, что, не изменяя самодержавного строя, царь вступил в диалог с нацией.

Идея попросить совет у народных представителей — но только совет — была не новой:

она рассматривалась уже в 1881 году. Однако реакция, царившая при Александре III, и политика в духе Обращения, сделанного Николаем II в начале своего царствования, отмели эту идею.

И все же этот вопрос оставался актуальным, несмотря на сопротивление монарха. В 1901 году в царском послании по случаю юбилея Государственного совета Николай II изъял из фразы, касающейся уездных и губернских собраний, «в которые будут привлекать достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей», слова «доверием народа облеченных». После 1903 года Плеве снова включил эти слова в манифест об усовершенствовании политической системы. Сделал он это по совету В. И. Гурко, заставил себя пойти на такой шаг, а царь на сей раз не отреагировал на эти слова.

Вопреки молве, Николай II весьма внимателен к определению прав и прерогатив власти, которые он считает «вопросом совести», и в феврале 1905 года, хорошо сознавая, на что он под давлением обстоятельств идет, соглашается на внесение изменений.

Рескрипт от 18 февраля, появившийся после Кровавого воскресенья, выглядел как отступление властей. Страну охватило волнение: студенты, профессора, адвокаты, промышленники (которые для царской власти были такими же козлами отпущения, как и евреи), рабочие без конца устраивали одну за другой манифестации, забастовки, составляли петиции. Население в ответ на предложение занять определенную позицию не преминуло так и поступить и отреагировало на рескрипт созданием организаций и союзов врачей, агрономов, адвокатов, женщин и т. д., вскоре объединившихся в «Союз союзов». В то же время в Иваново-Вознесенске рабочие образовали первый в России Совет, и этот рабочий Совет потребовал для рабочих права свободно собираться для обсуждения своих нужд и выборов своих представителей в комиссию от рабочих и администрации. Социалистические партии, едва возникшие к этому времени, — социал-демократы и социалисты-революционеры побуждали рабочих к действию, особенно меньшевики. Это производило тем большее впечатление, что одновременно аналогичное движение началось в Польше, где с января забастовки приобрели невиданный размах; их организацией занимались Польская партия социалистов и еврейская партия Бунд. Летом волнения распространились на деревню.

Катастрофа у Цусимы 15 (28) мая, где русская эскадра Балтийского флота, отправившаяся на помощь флоту в Тихом океане, после семи с половиной месячного плавания была разгромлена японским флотом, так же как и остатки русской армии, вызвала волнения во флоте. Яркий пример — восстание на броненосце «Потемкин». Правительство тут же объявило восставших — будь то моряки или бастующие рабочие — «пособниками врага», хотя в действительности это могло относиться лишь к легиону польских добровольцев, отправившихся на обучение в Японию. Правда, отдельные революционеры (финны и пр.), более или менее связанные с японской контрразведкой, готовились взрывать поезда на Транссибирской железной дороге…

Либералы начали беспокоиться по поводу весьма серьезного ухудшения обстановки в стране. На съезде, состоявшемся в Москве, 300 делегатов из земств и городских дум приняли единогласно манифест нации, в котором обвиняли режим и бюрократию в том, что они угрожают безопасности трона. Они требовали свободно избираемого собрания представителей, отмены законов, препятствующих свободам, и введения в правительство людей, поддерживающих государственную реформу. Николай II согласился принять князя Трубецкого, возглавившего делегацию из 15 членов «во фраках и белых перчатках». Он сказал им: «Отбросьте ваши сомнения. Моя воля, воля царская, — созывать выборных от народа — непреклонна. Привлечение их к работе государственной будет выполнено правильно. Я каждый день слежу и стою за этим делом…

Я твердо верю, что Россия выйдет обновленною из постигшего ее испытания. Пусть установится, как было встарь, единение между царем и всею Русью, общение между мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего

самобытным русским началам».

Однако эти обязательства не были включены в официальное сообщение, разрешенное цензурой.

В своем дневнике Николай II записал:

«6-го июня. Духов день. Поразительная жара — 23° в тени. После доклада принял на ферме 14 человек земских и городских деятелей с бывшего в Москве недавно съезда. Завтракали одни. Днем баловались с детьми на море, они барахтались и возились в воде. Затем в первый раз купался в море при 14 ¹/₄° — низкая температура, но зато освежительная. Пили чай под зонтиком. Принял Алексеева и Танеева. После обеда сидели на балконе; опять с юго-запада шла одна гроза за другою с эффектными молниями».

Еще более, чем политическими событиями, Николай II был обеспокоен военной обстановкой, его волновали восстания, которые последовали за восстанием на броненосце «Потемкин». 20 июня он писал: «На «Пруте» были тоже беспорядки, прекращенные по приходе транспорта в Севастополь. Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры! За то надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников». И несколько дней спустя: «Дал бы Бог, чтобы эта тяжелая и срамная история поскорее окончилась».

Поражение под Цусимой угнетает его больше, чем все остальное: «Сегодня стали приходить самые противоречивые вести и сведения о бое нашей эскадры с японским флотом — все насчет наших потерь и полное молчание об их повреждениях. Такое неведение ужасно гнетет». И несколько дней спустя: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры. Сам Рожественский раненый взят в плен! День стоял дивный, что прибавляло еще больше грусти на душе».

Манифест 17 февраля

С 18 февраля страна в волнении ожидала заключений комиссии Булыгина, которая должна была определить условия созыва совещательного собрания — Государевой думы. Царь сам выбрал дату оглашения — 6 августа, Праздник Преображения. Из выдвинутых требований было принято только тайное голосование; не приняли ни всеобщего голосования, ни равного представительства — утвердив сословное, — ни прямого голосования.

Ответ был почти единодушным: «Это изобретение чиновников-скопцов». Большинство революционных партий — социалисты-революционеры, меньшевики и большевики отказались участвовать в этой «комедии выборов». «Союз союзов» обещал ответить на это всеобщей забастовкой, и после долгих дискуссий в университетах и на заводах она разразилась с невиданной силой. Николай II писал: «Забастовки на железных дорогах, начавшиеся вокруг Москвы, дошли до Петербурга, и сегодня забастовала Балтийская. Манухин и представляющиеся еле доехали до Петергофа. Для сообщения с Петербургом два раза в день начали ходить «Дозорный» и «Разведчик». Милые времена…»

Забастовка приобрела особенно острый характер после того, как распространился слух, будто делегаты железнодорожников, вызванные в Санкт-Петербург для обсуждения вопроса о пенсиях, были все арестованы. Слух оказался ложным. Однако известие о приказе генерал-губернатора Трепова солдатам не было ложным: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть» (14 октября 1905 г.).

Три дня спустя перед угрозой восстания и после призыва Петербургского Совета «сбросить оковы векового рабства», когда забастовки распространились уже на государственные учреждения и даже на Сенат, Николай II, видя, что сам Трепов советует ему пойти на уступки и что ему не удастся найти другого генерала, способного подавить мятеж, послушался наконец совета Витте и согласился с некоторыми пунктами его доклада. В этом меморандуме министр писал: «Столкновения с полицией и войсками, бомбы, стачки, события на Кавказе, волнения в учебных заведениях, аграрные вспышки и т. п. важны не столько сами по себе, сколько по их отражению на зрелых и уравновешенных слоях общества, в которых нет против них серьезного противодействия; крайние политические воззрения существуют всегда и везде… Законодательные акты 6 августа изменили общественное настроение весьма слабо. Они запоздали, и они не сопровождаются таким изменением в управлении, которое прямо вытекает из возвещенного преобразования. За время с 18 февраля события, с одной стороны, и вихрь революционной мысли, с другой, унесли общественные идеалы гораздо дальше. Закрывать глаза на это нельзя».