Никогда_не...

Танич Таня

— Полинка! Бегом сюда, слушай, что я скажу. И езжайте уже, езжайте из города, как бы никому тут опять шлея под хвост не попала… Смотри, это все нужные бумаги, какие мне сказали собрать. Тут копии документов — я и твои с рюкзака у Эмели достал, и Артуркины все. Так что всё должно быть на мази. Если что — там деньги еще, между паспортами лежат, заплатишь кому надо, ты в таком разбираешься…

— Борис Олегович, ну не надо!

— Надо! Надо, Полинка. Не время сейчас кокетничать. Делай, что говорят, тут нейшутеные дела, сама понимаешь, — и я не нахожу что возразить на это прямое и честное замечание. — Что еще… За дорогу я заплатил. Завтра приеду вас проведать, так что надолго не прощаемся.

— А сейчас вы не едете?

— Нет,

Полинка, не берут меня лишним. Говорят, есть сопровождающая, она за всем посмотрит. Места только для санитаров и пострадавших. Да я… често… и не рискнул бы сегодня. Я вот приду домой — первым делом капель от сердца напьюсь… Не хочу, чтоб в дороге ещё меня откачивали, сама знаешь, пень старый… как расклеюсь, когда не надо… Подведу вас… Я завтра, своим ходом. Я доберусь, не волнуйся.

— Дядь Борь, — наполняясь так низко, как могу, я беру у него папку. — Никакой вы не старый пень. Эмелька правильно сказала — вы герой. Это вы нас спасли. Вы один не сбрендили посреди этого кошмара. Спасибо вам. Огромное спасибо.

— Да ладно тебе, Поля… — в каком бы грозном образе не предстал сегодня Борис Олегович, его сентиментальность и чувствительность никуда не делись. Вот и сейчас, растрогавшись от моих слов, он снова утирает слезу с глаз. — Разве ж это геройство? Столько лет терпеть этот бедлам, пока здоровьем сына не заплатил… Раньше надо было геройствовать, раньше.

— Пациенты, прошу вернуться в кабину реанимобиля! — звучит из передней части машины голос нашей сопровождающей. — Родственники, отходим на безопасное расстояние!

И, как по мановению волшебной палочки, по бокам от нас с Борисом Олеговичем появляются те самые безмолвные, но очень техничные санитары, и, взявшись за двери, сдвигают их вместе, чтобы закрыть салон и, наконец, тронуться.

— Всё самое главное, Борис Олегович, происходит вовремя! И если раньше не вышло, значит, не ваше геройство это было! А теперь — у вас есть свой подвиг и свои… спасённые! До свидания! До завтра! — кричу я уже в закрытую дверь, снаружи которой щёлкают какие-то замки и задвижки.

Вот и все. В кабине тут же меняется освещение — из яркого электрического, оно становится приглушенно масляным, и асситентка, развернувшись в своём кресле, снова напоминает мне:

— Присаживайтесь, пожалуйста.

На негнущихся ногах, неожиданно сильно волнуясь, я подхожу к каталке Артура и сажусь рядом на пол — на это я выпросила разрешения раньше.

— Поехали! — командует ассистентка в переговорное устройство, и мы плавно, почти незаметно, трогаемся с места.

То, что это не просто машина скорой, а реанимобиль, я понимаю только, когда, завороженная мягким ходом, вижу, как начинают меняться картинки за окном. Стремительно удаляющиеся огни в поле и тающий в темноте обгорелый скелет моего жилища, подсказывают мне — мы едем очень быстро.

Мы все-таки покидаем этот город.

— Артур… — шепчу я, глядя на него снизу вверх и положив руку на край закреплённой каталки. — У нас получилось. Хоть так, но получилось. Скажите, а он может меня слышать сейчас? — чуть повысив голос, обращаюсь к ассистентке, которая к этому времени тоже начинает казаться мне каким-то обученным медицинским андроидом.

— У него болевой шок, он предполагает реакции, — отвечает она протокольно вымуштрованным языком. — Степень средняя, не тяжёлая, за стуки должно пройти, работа ЦНС постепенно восстановится.

— И… что это значит? Я могу говорить с ним? Могу общаться?

— Конечно, можете. Только без стрессообразующих факторов. При их наличии время восстановления может увеличиться.

Так, ясно. В переводе на человеческий это значит — надо говорить Артуру приятные вещи, и тогда ему станет лучше. Не напрягать.

Пока думаю, с чего начать, продолжаю смотреть на его лицо — или мне кажется, или выражение его слегка изменилось, стало менее напряжённым. Ох, как же хочется дотронуться к нему, провести пальцем по горбинке на носу, по ямочке на подбородке

и тонкому шраму над верхней губой — первому привету от безграничной любви его семейства. Сегодня к этому шраму прибавились и новые… Много новых. Рубцы от ожогов и стянутая обгоревшая кожа — это намного серьёзнее, чем тонкий шрам на лице, но… Если я и могу о чём-то жалеть, так только о том, что ему пришлось вынести эту боль. На мое восприятие это никак не влияет. Ни на йоту, ни капельки.

Когда-то, в самом начале я была уверена, что запала на его фактурную внешность, потом — на то, как нам хорошо вместе, и только потом поняла, что просто… на него. На него самого, на то, какой он есть и какой будет, несмотря на любые изменения, возраст, шрамы или залысины. На что угодно. Когда вам нужен сам человек — его сердцевинка, его суть, все остальное не важно.

Сегодня я спасала его лицо, чтобы не испортить что-то действительно прекрасное — но не потому, что не смогла бы любить его другим. Я закрывала ему именно лицо, понимая, что изменения с ним человек переживает тяжелее всего. А, значит, я всё-таки, надеялась, что мы выживем.

И пусть его идеальное, рельефное и чистое тело осталось только на моих снимках — на тех, где он слишком красив для любой одежды — я не могу испытывать сожаление даже по этому поводу. Потому что и на фото, и в моей памяти — такой, каким я увидела его впервые: на корте, с мячиком, пойманным после удара о стенку; и сейчас, в повязках и бинтах, с катетером, вставленным в вену — это всё Артур. Он рядом. И он жив.

А я люблю его… любым. Просто за то, что он есть.

— А помнишь, — вспоминая о мыслях, впервые посетивших меня на хуторе, начинаю говорить я, продолжая смотреть, как за окном мелькают деревья и кустарники. — Помнишь, я говорила о том, что мы будем делать, когда приедем домой? Мы бросим вещи прямо в коридоре, упадём на диван и будем просто лежать и никуда не спешить. Ни от кого не прятаться, ни с кем не встречаться. Помнишь? Мы так и сделаем, когда вернёмся из больницы, когда тебя выпишут. А на выходных мы будем спать допоздна и есть прямо в постели. Мы будем спорить с тобой, кто первый принесет завтрак, потому что я обожаю делать сюрпризы, а ты — очень азартный и не любишь проигрывать. А потом мы будем гулять — я покажу тебе мой город, в который ты так хотел попасть, все самые лучшие места. Будем есть сладкую вату или пить вино, или играть на спор, и ты снова разнесешь меня в пух и прах. А я буду должна тебе кучу самых разных желаний — ты главное придумывай позаковыристее, ты знаешь, я всегда проигрываю в спорах. А если мы будем ругаться, то придумаем какое-то стоп-слово, и когда кто-то один его скажет — нужно будет сразу прекратить кричать и начать целоваться. А когда я буду уезжать, мы будем висеть в фейстайме целыми сутками, я буду показывать тебе, где и над чем я работаю. Мы потратим все наши интернет-лимиты, будем закупать дополнительные гигабайты тоннами, и на нас славно наживутся поставщики интернета…

Меня так увлекают рассказы о нашей будущей жизни, что я прихожу в себя только когда мы проезжаем странный памятник-символ нашего города — большой полумесяц с копной ржаных колосьев и вечной надписью про житницу. А это значит, что всего через пару километров заканчивается черта нашего города и начинается область. Уже совсем скоро!

— А потом мы построим дом! — в учащенном темпе начинаю я, чувствуя, как волнение возрастает по мере приближения к этой невидимой границе, которую мы никак не могли пересечь. — И сделаем там всё, как хотим. Мы построим тебе корт во дворе… Или внутри, крытый! Как захочешь! А у меня будет большая студия, и я опять начну снимать на плёнку — я давно собиралась, почему бы и нет? А если мы будем мешать друг другу, или мельтешить — а я люблю мельтешить, ты сам в этом убедишься, мы разделим дом на две половины, твою и мою. И будем уходить туда, отдыхать в тишине и покое. И если кто-то один ушёл на свою половину, другой не сможет его оттуда вытянуть, пока он сам…