Никогда_не...
Шрифт:
Особенно это странно ощущать сейчас, пока не пришло полное осознание того, что человека на фото больше нет. В этом случае смотреть на его радостные снимки, читать задорные статусы и смешные переписки в комментариях как-то особо дико и противоестественно.
Обращаю внимание на дату последнего посещения и вздрагиваю — суббота, полдень. Время, когда реальная Виола была уже мертва.
— Это, наверное, мама ее, она страничку закрыла, — подсказывает Эмель в ответ на мой вопрос, как такое могло случиться. — А то первое время тут такое в комментах писали… Левые в основном. А потом какие-то журналисты пошли… В общем,
Не могу сказать, что такой же вопрос не вертелся у меня в голове, когда я впервые увидела в ленте обсуждений смерти Виолы предложения взаимной рекламы и объявления о сдаче комнат. Эмель же, впервые столкнувшись с этой стороной человеческой натуры, переживает гораздо сильнее.
Снова отвлекаюсь от тяжёлых мыслей на открытое окно браузера. Верхний, самый последний пост — фото самой Виолы в корсете, на шпильках и в чулках, просвечивающих сквозь игривую нижнюю юбочку. Она собирается на выпускной и стоит, облокотившись о туалетный столик, подкрашивая губы. Снята со спины, так, что лицо можно увидеть только в отражении, из зеркала она хитро подмигивает и улыбается. Пост подписан: «Карета готова, а я — на лабутенах нах!»
Внимание тут же привлекают комментарии под постом. Верхние, самые первые выглядят вполне традиционно — восторги и восхищения. Среди всех «Ах, какая красоточка» и «Лучшая, лучшая!» замечаю послание от странного, трудно читаемого ника — чёрные сердечки-эмоджи в ряд. С учётом того, что это были последние часы жизни Виолы, сердечко эти смотрятся мрачновато, с пугающейся символичностью.
— Да не, тут как раз ничего такого нет, — снова поясняет Эмель. — Это прикольно так… Стильно. Не тупые розовые смешнявочки, типа «девочки, записываемся на ноготочки», а чёрный, самый классный цвет.
— Декаданс типа? — уточняю, вспоминая подобные веяния и в моем тинейджерстве.
— Что? — переспрашивает Эмелька, не понимая, о чем речь.
— Ну, вся вот эта тленка, для избранных. Кто радуется жизни — тот дебил и ничего не понимают, а умные люди предпочитают совсем другое. Как у «Агаты Кристи», знаешь? «Я крашу губы гуталином, я обожаю чёрный цвет»
— Это книга такая? Так я не читаю детективы, не люблю их, тёть Поль. Честно… — извиняюще улыбается Эмель и я только грустно вздыхаю.
Какими бы интересными и ещё не успевшими нахвататься дурацких стереотипов, ни были подростки, субкультурной пропасти между поколениями никто не отменял. Чтобы кто-то из моих старых друзей не знал этой песни и не продолжил бы: «Напудрив ноздри кокаином, я выхожу на променад…»
— И звезды светят мне красиво, и симпатичен ад… — рассеянно напеваю про себя, понимая, что не первый раз попадаю в эту ловушку. Совсем недавно кто-то ещё не смог подхватить за мной что-то такое привычное, такое естественное для моих сверстников. Правда не могу вспомнить, кто и когда. Ну да ладно! Не это самое главное сейчас.
Сейчас я просматриваю длиннючую ленту комментариев, по времени все больше приближаясь к вечерним и ночным. Вот еще один от Виолы — спустя три с половиной часа, сделанный с телефона. Кажется, цитата из песни или копипаст одного из популярных интернет-стихов:
«Не
Я прячу от света лицо.
Я верю никто не узнал.
Пускай продолжается бал…
Я — королева ночи
Я — Тень, госпожа Никто
Когда сойдутся две темноты,
Начнётся рассвет…
А потом…»
Больше она на своей страничке ничего не писала, это стало ее последним сообщением. Так вышло, что тень поглотила свою госпожу в самое тёмное время ночи, ещё до наступления рассвета. Именно после этого недоговоренного «А потом…» резко, бурной волной начинаются посты соболезнования и слова сочувствия.
Первые из них — ночные, время публикации — час сорок. Даже не утро. Едва ли не момент трагедии, если не ошибаюсь. Снова смотрю в монитор немигающим взглядом, пытаясь понять, возможно ли такое, чтобы и тут сработало вечное соревнование — кто первый оставит комент? В тот самый момент, когда вся школа паниковала и рыдала, не желая верить в произошедшее, кто-то очень расчётливый быстро запостил фразу, видимо, с отсылкой к последним словам Виолы: «Ну раз так, то держи лайк! RIP!»
И дальше, как по цепочке — но с пятиминутным опозданием, бесконечные «RIP!», «Пока навсегда!» и даже один «Вот ты дура! RIP!» И, ожидаемо «Седьмой!» «Пятнадцатый!» — да, они таки считают, кто и когда успел отметиться, — и «Да вы задолбали, придурки, тут человек умер! Какая разница кто какой?»
Нет, ну хорошо, что об этом еще кто-то задумывается.
— Это что? У них флешмоб какой-то — отлайкать ее последние фотки? — интересуюсь я у Эмель, сжавшейся на своём месте, пока я изучаю эти записи.
— Ну, типа да… — негромко откашливается она. — Виола же хотела тысячу лайков. Вот ребята и пытаются дать ей их.
Громко вздыхаю от этого странного почитания памяти. Сама от себя не ожидала, что будет так тяжело копать эту тему. Вся эта интернет-скорбь, общий порыв сделать популярнее фото Виолы и тем самым уважить последнее ее желание… Как-то это дико, хоть и чувствуется, что от души. Молодое поколение, живущее рядом с нами, кажущееся на первый взгляд таким привычным и безобидным, на самом деле совсем другое. Их главная реальность пролегает уже по ту сторону монитора. И правила, действующие там, вызывают во мне оторопь, вплоть до озноба.
— Слушай, давай я ещё кофе закажу, — предлагаю Эмельке. — И тортик. Без тортика тут никак не обойдёшься.
— Хорошо, — радостно кивает она. — Спасибо, теть Поль.
— Это тебе спасибо. Сидишь тут со мной, вместо того, чтобы на пляже с девчонками загорать. Все потому что я тебя захватила, и мне нужны твои странички, — улыбаясь, я с благодарностью пожимаю ее руку.
— Да никто меня не звал на пляж, — снова опуская глаза, отвечает Эмель, и я понимаю, что ее ссора с подружками все еще не окончена. — А если надо просто страничка с подпиской, то у меня есть ещё две. Ну такие, фейковые. Могу дать на время, если надо.