Никогда не говори "никогда"
Шрифт:
— Ну, надо же, какие мы нетерпеливые? — говорю я Тео. В моем тоне слышатся веселые нотки, и я не знаю, кто явился причиной этому, Тео или Кори.
— У кого-то настроение стало гораздо лучше, — фыркает он.
— Я уже выхожу из «Свит Далилас», — игнорирую я его замечание. — Где ты?
— Встретимся у отеля.
***
— Хочешь поужинать? — его миндалевидные глаза сегодня особенно яркие, и как только я подхожу к нему, то практически забываю, как
Мой живот полон тортами и шампанским, и он болит. Если мне придется съесть еще хоть один кусочек чего-нибудь, меня стошнит.
— Я не голодна, но с удовольствием прогуляюсь с тобой, пока ты будешь искать, что перекусить.
— Тележка с хот-догами, — говорит он. Я следую за ним к передвижному ларьку «Натанс феймос», у которого выстроилась очередь из трех человек. — Ты точно ничего не хочешь?
— Абсолютно.
Пахнет вкусно, но я действительно не голодна. Моя способность противостоять жирной и сладкой пище за эти годы была отточена и усовершенствована. И если бы у меня была суперсила, она бы заключалась именно в этом.
Пять минут спустя он жует хот-дог с кетчупом и горчицей, при каждом укусе его челюсть энергично двигается. Не могу отвести глаз от его скул, наблюдая, как он ест. Есть что-то интригующее в элегантном мужчине в костюме-тройке, стоящем больше, чем моя арендная плата, который запихивает в глотку хот-дог из «Натанс феймос», как обычный парень.
— Чем ты сегодня занимался? — спрашиваю я его, когда он проглатывает последний кусок. Тео достает из-под мышки бутылку с водой и предлагает мне выпить.
— Нет, спасибо.
— У меня нет микробов.
— Я не хочу пить.
Он склоняет голову набок, пожимает плечами и делает глоток. Тео обращается со мной как со старым другом, но я тут же напоминаю себе, что мы познакомились только на прошлой неделе.
— Я сидел в гостиничном номере и набросал кое-какие идеи, — говорит он, закрывая бутылку крышкой. — Сделал пару телефонных звонков моему специалисту по брендингу. Пообщался с пиарщиками.
Мы направляемся на север к Центральному парку. Есть что-то в его пышной зеленой безмятежности, что притягивает нью-йоркцев, как магнитом.
— Появились какие-то идеи? — Тео интеллектуал. И полон энтузиазма. Он мыслитель. И это в нем привлекает. Ветер бросает волосы мне на лицо, перепутывая тщательно уложенные волны, но я не пытаюсь их поправить. Рядом с Тео чувствую себя непринужденно, поэтому мне не нужно его впечатлять. Я продолжаю возводить стены, а он разбивает их, словно железным кулаком стекло. — Идеи насчет твоего продукта?
— Ну, да, — подтверждает он, пока мы неторопливо прогуливаемся. — Иногда меня охватывает такое настроение, что я хватаю ручку, бумагу и начинаю мозговой штурм. Сегодня я обдумывал…
Он понижает голос, пока не замолкает.
— Неважно, — его губы складываются
— Что? Ты можешь мне сказать. Я тебя смущаю?
Он смеется. Вероятно, в его словаре нет такого слова, как смущение. Ты никогда не достигнешь вершины, если будешь заботится о том, что подумают о тебе другие люди.
— Это засекречено? — спрашиваю я, решив, что такой вариант кажется более логичным.
— Что-то вроде того, — кивает он.
— Я ничего не знаю ни о белках, ни о пищевых добавках, и не разбираюсь в химии, — уверяю я его. — И в любом случае не знаю, что делать с твоими идеями.
Он спокоен, очевидно, погружен в свои мысли.
— Кто-то украл одну из твоих идей? — поднимаю я на него глаза. Его челюсть сжимается, а взгляд устремляется вперед. Ноздри раздуваются, когда он дышит. — Так вот из-за чего судебное разбирательство.
— Я не могу обсуждать это, Скайлар. Извини. Я связан юридическими обязательствами, — его слова отрывисты и торопливы, а голос низкий, несущий в себе скрытый смысл миллиона вещей, которые он не может мне рассказать.
Довольно об этом. Когда я была маленькой, мой отец тоже был вовлечен в судебный процесс, и мы с мамой знали, что никогда нельзя поднимать об этом вопрос. Нервное расстройство вызвало у отца проблемы с давлением, а его личность превратилась в злобное чудовище, способное лишь на грубую реакцию.
Это было до того, как он оставил нас и начал новую жизнь со своей эффектной, тонкой, как тростинка, двадцатишестилетней секретаршей. Я объясняла маме, что он переживает кризис среднего возраста, но она была убеждена, что все мужчины, если им дать хоть чуть-чуть власти и денег, становятся недалекими, и их легко переманить на более зеленые пастбища.
Мы входим на территорию парка и находим пустую скамейку, укрытую старым тенистым деревом. Это дуб. У моей мамы был специальный каталог, где описывалось, какие типы деревьев лучше всего сочетались с определенными архитектурными стилями, и однажды она позволила мне спроектировать ландшафтный дизайн для одного из ее клиентов.
— Дубы — это классика, Уитни, — говорила она. — Они сильные и надежные. Они вырастают могучими и высокими и живут десятилетия. Я люблю высаживать их у домов с большими участками, которым нужно много тени.
Ее клиенту понравился мой дизайн-проект, но мы никогда не раскрывали тот факт, что все растения для него подобрала и разместила четырнадцатилетняя девочка.
— Как работа? — переключает он внимание на меня, и его глаза останавливаются на нервно стиснутых руках, лежащих на коленях. — Удачная выдалась неделя?
То, как он спрашивает, дает мне понять, что он проявляет искренний интерес. Я пожимаю плечом.
— Ну да, неплохо. На этой неделе у меня появилось несколько новых клиентов. Эддисон действительно взяла меня под свое крыло.