Нигредо
Шрифт:
— Вы неплохо… знаете потайные ходы Авьена, — заметил Генрих, отдуваясь от быстрого шага.
— А вы… неплохо бегаете… для кронпринца, — парировала баронесса.
Голоса все тише, музыка и вовсе не слышна. Квадратный дворик встретил сыростью лестниц и тенистым сумраком.
— Арест — неважный подарок для будущей супруги, — Генрих остановился, подрагивая от напряжения, близкой опасности и — чего таить? — прижавшейся к нему баронессы. — Что им, чертям, надо? Матушка и без того приказала открыть бесплатные кухни для всех желающих бедняков.
— Вы слышали, — откликнулась баронесса,
— Вы правда хотите знать? — он повернул к баронессе взмокшее лицо. Та ответила вызывающим взглядом — колким, как ее стилет. Интересно, он по-прежнему скрывается в рукаве? Маленькое ядовитое жало…
— Правда.
— Я сочинил, — ответил Генрих.
Признание далось на удивление легко. Он замер, выжидая и с интересом считывая изменения мимики: вот на лицо баронессы набежало облачко, вот полыхнули и без того алеющие щеки, вот вспыхнули глаза — две шаровые молнии.
— Вы, — повторила она. Ее грудь, подчеркнутая корсетом, приподнялась и опала. — Вы!
Она задохнулась, в горле закаменели слова.
— Да? Продолжайте, пожалуйста, — Генрих придвинулся ближе, нависая над баронессой и жадно ощупывая взглядом ее мягкие черты, плотно сомкнутые губы, подрагивающие крылья носа.
— Вы понимаете, с чем шутите? — наконец, проговорила баронесса, и зачастила, распаляясь с каждым словом: — Игрушка, говорите? Заводной механизм? Вы сами заводите его, подогреваете изнутри ложной надеждой! А сами кто?! — она тряхнула волосами, шляпка накренилась, выпустив острые ложноножки шпилек. — Сами вы настоящей жизни не знаете! Вы просто бездельник, которому пришла блажь поиграть в революционера! — Генрих застыл, впитывая наотмашь бьющие слова. — Поиграть чужими жизнями! Всех тех, кто верит вам! Моею! Жизнью моего Родиона! Вы! — их взгляды пересеклись, и теперь дрожали оба: Генрих от возбуждения, баронесса — от злости. Так близко друг к другу, что Генрих чувствовал жесткий каркас корсета и ощущал легкий винный аромат. — Вы знаете, кто вы, ваше высочество? — выдохнула баронесса. — Вы не Спаситель! Нет! Вы манипулятор, высокомерный, заносчивый и…
И Генрих поймал ее губы — мягкие, пряные, сладкие от вина.
Голова закружилась, по венам потекло жидкое пламя, и Генрих не осознал, когда его попытались оттолкнуть, а когда покорились с коротким и тихим стоном. Ее дыхание — обрывистое и жаркое, — выжигало его гортань, ее ответные поцелуи были отчаянными, болезненно-жалящими, как удары стилета. Она плавилась в его руках, обращаясь в податливую глину, и Генрих истекал огнем и кровью, желая выжечь ее своим порывом до обнаженных мышц, желая большего…
— Нет…
Не то стон, не то выдох.
Шею оцарапало что-то холодное, острое, злое.
Генрих нехотя отстранился, ловя затравленный взгляд. Между ее приоткрытых губ хищно блестели зубы.
— Нет, ваше высочество… не нужно… я не хочу.
— Вы лжете, — хрипло ответил он. — Зачем?
— Ведь это ни к чему не приведет, — ее голос дрожал и ломался, в груди бродило не высвобожденное пламя. — Вы — Спаситель, и скоро обвенчаетесь
— Сейчас тут нет ни Спасителя, ни баронессы, — возразил Генрих, едва удерживаясь, чтобы не коснуться ее пылающего лица. — А только мужчина и женщина, которые желают друг друга.
— Но, поддавшись порыву, совершат непоправимую ошибку, — с горечью произнесла она и скользнула в сторону, высвобождаясь из его объятий и увеличивая расстояние на длину стилета. — У таких, как мы с вами, нет права на выбор, ваше высочество. Простите меня. И пожалуйста… пожалуйста, не вынуждайте! — в ее глазах задрожала ртутная влага. — И не преследуйте меня.
— Маргарита, — он впервые назвал ее имя и повторил на турульский манер: — Маргит…
— Прошу, — жалобно повторила она. — Если вы хотя бы немного… жалеете меня…
Генрих остановился. Стилет, описав дугу, скрылся в рукаве прогулочного платья. Она отступила еще на пару шагов.
— Послезавтра, — сказал тогда он, глотая оставленный на губах пряный вкус ее поцелуя. — Венчание состоится в соборе Святого Петера. Вы будете единственной, кто искренне пожелает мне счастья…
Ее лицо исказилось, точно от боли. Ничего не ответив, баронесса порхнула в тень, и Генрих мучительно-остро слышал эхо удаляющихся шагов.
Он выполнил обещание и не преследовал ее.
Глава 5. Два процента счастья
Особняк фон Штейгер, затем Петерсплатц, площадь у кафедрального собора
На двадцать первое августа Фрида выпросила выходной.
— На венчание пойдешь глазеть? — осведомилась Марго, делая вид, что поглощена модной трагедией, в которой дьявол как раз входил в погребок «Ауэрбаха». На деле же ее мысли блуждали далеко от книжного сюжета, бесконечно кружа по отрезку Бундесштрассе — Пратер, а взгляд нет-нет, да и обращался на корзину с дюжиной ярко-алых роз, скромно примостившуюся в уголке кабинета.
— Да, фрау, — потупилась Фрида. — Весь город празднует, вот я и подумала…
— Иди, — меланхолично ответила Марго.
Пусть хоть кто-то пожелает его высочеству счастья…
Сама же сказалась больной, и, прислушиваясь к суетливым сборам Фриды, туда-сюда перелистывала страницу, где чернокнижник Иоганн скакал верхом на винном бочонке.
Ей и самой неприлично хотелось чего покрепче.
Бумажный квадратик, найденный в цветочной корзине и теперь служащий закладкой, перечеркивали аккуратные фразы: «Прошу простить мою дерзость. Рассчитываю на выполнение обещанного. Ваш друг».
Красивый каллиграфический почерк, какой ставится годами.
Полное отсутствие инициалов.
И плотная белая бумага: на подобной были отпечатаны проклятые стихи.
Марго сжала пальцами переносицу. Мысли, шалые и жалящие, сновали в разгоряченном мозгу.
Теперь все окончательно встало на места: и авторство прокламаций, и глупое упрямство Родиона, и даже ожог на его рубашке и на платье Марго, когда его высочество — да, в это было сложно поверить! — коснулся ее руки.
Ладонь благословляющая и карающая, захочет — согреет теплом, захочет — обратит в пепел.