Ничто
Шрифт:
— Кому?
— Эскильдсену.
Крошка Ингрид заметила наши скептические взгляды. Эскильдсен был нашим классным руководителем, носил черный плащ, золотые часы и не любил проблем: ни больших, ни маленьких.
— Тогда директору, — не отступала она.
— Директору, — фыркнул Оле и ущипнул бы Крошку Игрид тоже, если бы Ян-Йохан не вклинился между ними.
— Мы не можем жаловаться ни Эскильдсену, ни директору — никому из взрослых, потому что, если пожалуемся на Пьера Антона, сидящего на сливе, придется объяснять, почему мы жалуемся. И потом придется рассказать, о чем говорит Пьер Антон. Но это исключено, так как взрослые будут не в восторге от
Ян-Йохан был прав: это просто трата времени, которая ни к чему не приведет.
Какое-то время все молчали.
Прищурившись, я взглянула на солнце, а затем перевела взгляд на белые футбольные ворота без сетки, на площадку для метания ядра, на маты для прыжков в высоту и дорожку для стометровки. Легкий ветерок колыхал буковую изгородь, окаймлявшую футбольное поле, и мне вдруг показалось, что сейчас урок физкультуры и обычный день, и я почти забыла, почему нужно снять Пьера Антона со сливы. «По мне, так пусть сидит там и орет, пока не сгниет», — подумала я. Но не сказала. Мысль казалась верной, лишь пока была у меня в голове.
— Давайте кидаться в него камнями, — предложил Оле, а затем последовало долгое обсуждение: откуда брать камни, каких размеров и кто будет кидать, так как идея хорошая.
Хорошая, очень хорошая, лучшая.
Других у нас не было.
IV
Один камень, два камня, много камней.
Камни лежали в тележке Кая, которую он, вообще-то, использовал каждый вторник после обеда, чтобы развозить местную газету, а в первую среду месяца — приходскую. Мы притащили камни с речки, где было полно больших круглых булыжников, так что тележка оказалась тяжелой, как мертвая лошадь.
Кидать стали все.
— По крайней мере, по два каждому, — распорядился Ян-Йохан.
Оле следил, чтобы никто не мухлевал. Вызвали даже Подлизу Хенрика, и тот швырнул свои два камня, которые и близко не попали в сливовое дерево. Камни Майкен и Софи приземлились чуть ближе.
— Похоже, ничто вас напугало! — заорал Пьер Антон, глядя, как камень Рикке-Урсулы убого шмякнулся у изгороди.
— Ты сидишь там только потому, что твой отец застрял в шестьдесят восьмом! — прокричал Большой Ханс и швырнул камень так, что тот пролетел и врезался в сливу — мякоть разлетелась во все стороны и смешалась с грязью.
Мы загорланили.
Даже я, хотя прекрасно знала, что это не было правдой. Отец Пьера Антона с членами коммуны выращивали экологически чистые овощи, исповедовали экзотические религии и были открыты для духов, нетрадиционной медицины и других людей. Но не потому это не было правдой. А потому, что у отца Пьера Антона была стрижка ежиком, и работал он в компьютерной фирме, а это современно и никак не связано с шестьдесят восьмым годом или с Пьером Антоном.
— Мой отец нигде не застревал, и я тоже! — закричал Пьер Антон, вытирая грязь, прилипшую к руке. — Место, в котором я нахожусь, — ничто. И лучше уж быть в нем, чем в месте, лишенном смысла!
Было раннее утро.
Лучи солнца пробивались наискосок с востока, то есть светили прямо Пьеру Антону в глаза. Ему пришлось прикрыть их рукой, чтобы видеть нас. Солнце светило нам в спину — мы стояли вокруг газетной тележки на противоположной стороне улицы.
Мы ничего не сказали в ответ.
Настал черед Ричарда. И он изо всех сил швырнул камень прямо в ствол сливового дерева, а потом еще один, и тот просвистел сквозь листву и сливы у самого уха Пьера Антона. Потом бросила я. Бросать я никогда не умела, но в тот момент была сердита и настроена попасть в цель, и, хотя первый снаряд приземлился у изгороди рядом с камнем Рикке-Урсулы, второй угодил в ветку, на которой сидел Пьер Антон.
— Ну что, Агнес, — крикнул мне Пьер Антон. — Трудно перестать верить в то, что вещи имеют смысл?
Я швырнула третий камень и на этот раз, должно быть, попала в Пьера Антона, потому что послышалось «ой», а затем в кроне дерева все затихло. Потом кинул Оле, но запустил слишком высоко и далеко, поэтому Пьер Антон снова закричал:
— Если доживете до восьмидесяти лет, тридцать из них проспите, чуть более девяти лет будете учиться и делать уроки, а потом почти четырнадцать работать. Вы уже потратили больше шести лет на детские забавы, а потом придется как минимум двенадцать лет убирать, готовить еду и заниматься своими детьми, так что жить вам потом останется максимум девять лет. — Пьер Антон подбросил сливу, и она, описав небольшую дугу, тяжело приземлилась в канаву. — И вам не лень потратить эти девять лет, притворяясь, будто добились успеха в бессмысленной пьесе, когда можно сразу начать наслаждаться жизнью? — Он дотянулся до еще одной сливы и, устроившись поудобнее между ветвями, словно взвесил плод в руке. Откусил добрую половину и рассмеялся: сливы сорта «виктория» уже почти поспели.
— Это никакая не пьеса! — закричал Оле, грозя кулаком Пьеру Антону.
— Никакая не пьеса! — присоединился Большой Ханс и метнул камень.
— Почему тогда все делают вид, будто очень важно то, что на самом деле не важно, и в то же время из кожи вон лезут, чтобы показать, как неважно то, что на самом деле имеет значение? — Пьер Антон рассмеялся и вытер рукой сливовый сок с подбородка. — Вот скажите, почему так важно научиться говорить «пожалуйста», «здравствуйте», «спасибо, очень вкусно», «спасибо за прекрасный вечер», «как у вас идут дела», когда никто из нас скоро никуда уже не пойдет и все это прекрасно знают. А вместо этого можно просто сидеть здесь, есть сливы, наблюдать за движением Земли вокруг Солнца и тренироваться быть частью ничего.
Два камня Благочестивого Кая быстро полетели один за другим.
— Если ничто не имеет смысла, лучше не делать ничего, чем что-то. И особенно — бросать камни, потому что не осмеливаешься залезть на дерево.
Камни полетели в сливу со всех сторон. На очередность всем уже было плевать. Теперь мы бросали одновременно, и вскоре Пьер Антон вскрикнул, затем сверзнулся с ветки и приземлился с глухим звуком на траву за изгородью. Весьма удачно, так как у нас уже не осталось камней, а время поджимало: Благочестивому Каю нужно было вернуть домой газетную тележку, чтобы успеть в школу до звонка.
На следующее утро, когда мы шагали в школу, на сливовом дереве было тихо.
Оле первый перешел дорогу. За ним последовал Большой Ханс. Тяжело подпрыгнув, он дотянулся до двух слив и сорвал их с громким криком и кучей листьев. По-прежнему ничего не происходило, поэтому мы все, торжествуя, последовали его примеру.
Мы выиграли!
Победа сладка. Победа есть. Победа.
Два дня спустя Пьер Антон с пластырем на лбу и новыми едкими замечаниями вновь появился на сливовом дереве.