Ничьи дети

Лапин Борис Федорович

— Айз — десять жетонов. Биг…

Сколько получит Биг — не его дело. Он весь в красном, другие тоже; из раны в руке хлещет кровь. Появляется человек в белом халате, его называют доктор, он промывает и перевязывает рану; рана — пустяк, главное, теперь у него десять да еще девять жетонов, целое богатство, еще никогда не было так много.

Вечер. В казарме праздник. На стакан того, что называют виски, есть сегодня у всех. Айз тоже опрокидывает стаканчик, становится тепло, весело, беззаботно, но он помнит главное, что сверлит

его мозг давно, он никогда не забывает об этом; не забыть бы об этом и сегодня.

Он отсчитывает десять жетонов и бережно, один за другим, опускает в прорезь двери; дверь открывается. В полутемной клетушке — девушка в короткой юбочке и куртке цвета хаки; у нее длинные льющиеся на плечи волосы; какая радость — эти волосы, нежные, щекочущие, шелковистые, их можно перебирать без конца и вспоминать что-то, чего никогда не было; она совсем молоденькая, моложе Айза, но глаза безразличные.

— Меня зовут Айз, — говорит он неуверенно. — А тебя?

— Шпринг.

— Шпринг, — повторяет он, касаясь ее волос. — Шпринг, весна…

— Скажи, Шпринг, ты не знаешь… никто не знает у вас, в женском корпусе, кто мы? Откуда мы?

Он всегда спрашивает об этом здесь; он задает эти же вопросы парням из других казарм; иные смеются над ним, иные задумываются, и лишь совсем немногие высказывают свои предположения; но при следующей встрече и те, и другие, и третьи смотрят осмысленнее, во взгляде пробивается интерес, и они уже сами спрашивают: «А правда, кто мы? Как ты думаешь, кто мы?» Ответов множество, и все разные; у Айза скопилась уже приличная коллекция крошечных фактов и самых невероятных догадок, он лелеет их, перебирает, классифицирует, хранит как зеницу ока, но настоящего ответа пока нет.

Не будет его и сегодня. Девушку не интересуют высокие материи, ее зеленые глаза наивны и лукавы, а рот смеется — полный белых зубов рот.

— Разве ты потратил свои десять жетонов, чтобы вести со мной умные разговоры?

Не знает! И эта не знает! А говорили, у них, в женских казармах, жизнь вольготнее. Но неужели никто не знает?

Она обнимает его голову, прижимает к груди, нежные волосы щекочут лицо, и ему представляется, что он маленький-маленький, совсем крошечный; как будто бы это называется — младенец; ему кажется — когда-то, давным-давно, это уже было с ним…

— Шпринг…

— Айз…

Ее волосы — теплый душистый дождь; ее руки — порывы ветра; ее глаза — зелень, омытая дождем после долгого зноя.

— Шпринг, весна… Ты никогда не задумывалась, что там, за Стеной?

— Там нет ничего.

— Я знаю одного парня, он залезал починять антенну главного корпуса; он говорит, за Стеной — лужайка, белые домики под красными крышами и синяя-синяя речка, а по ее берегам растут цветы: оранжевые, бирюзовые, сиреневые, желтые, розовые, фиолетовые…

Она недоверчиво улыбается.

— Это сказка, Айз. Мир не может быть таким ярким.

Мир серый. А что такое цветы?

— Цветы? Ну, это — это самое прекрасное, что есть на свете. Когда-нибудь я принесу тебе столько цветов, сколько смогу поднять.

— Спасибо. Уже сейчас спасибо. Ты добрый. А ты-то знаешь, кто мы?

— Пока не знаю. Но узнаю обязательно. Пусть ради этого придется опрокинуть Стену!

— Опрокинуть Стену?! Возьми меня с собой — опрокидывать Стену!

Ему пора уходить; она удерживает его робкой, неумелой рукой; ей интересно, впервые в жизни интересно.

— Ты странный, Айз. Никогда таких не встречала. Мне хорошо с тобой. А ты придешь еще?

— Я приду. Но мы не встретимся больше, Шпринг. Здесь никто не может встретиться дважды. На ее лицо набегает тучка, дождем наливаются глаза.

— Я хочу, чтобы ты пришел еще, Айз. Чтобы ты пришел завтра! Чтобы ты не уходил никогда!

Все, отбой.

— Я приду за тобой, обязательно приду! А пока прощай, Шпринг, прощай, весна!

Теплыми дождевыми струями льются ее волосы; ее голос — задохнувшийся порыв ветра:

— Нет, нет, нет, нет, нет…

…Казарма. Пьяный Биг сидит на койке Найса, сразу видно, принял две порции, глаза помутнели.

— Мы — высшая каста! — кричит Биг. — Мы призваны стать владыками мира!

— Знаю, знаю, — бормочет Найс. — Но кто мы? Люди или не люди?

— Мы не просто люди, мы — сверхчеловеки!

Биг — порядочная дубина; крепко же вколотили в его башку эту чушь о сверхчеловеках. Но Айз — и многие другие тоже — не верят капралам, смеются над этой чушью; зато их постоянно мучает вопрос: кто они? А Бига ничего не мучает, Биг все знает.

Как-то доктор, перевязывая Айзу рассаженную о колючую проволоку ногу, спросил:

— Больно?

Айз пожал плечами; он не понимал, что такое больно; они все не знали боли.

— Бедные роботы, — пробормотал доктор, и шрам, рассекший его лицо от уха к подбородку, болезненно перекосился.

— Доктор, — осмелился Айз, — что называют роботом?

— Робот — это живая машина. Автомат, который может думать, но ничего не чувствует, — неохотно ответил доктор.

— А мы?

— Но, но! — озираясь, прикрикнул доктор. — Ты стал слишком много рассуждать! Разве забыл? Вы — сверхчеловеки, призванные стать владыками мира.

Кто же они? Если действительно только машины, тогда почему он так тоскует по правде? Почему эти проклятые вопросы не дают ему жить? И почему, расставаясь, кричала Шпринг: «Нет, нет, нет»? Может, их скупили младенцами у бедных родителей? Но тогда почему они так похожи друг на друга? И почему никто из них не помнит детства? Может, у них специально каким-то образом убили память? Отняли прошлое? Так кто же они, черт возьми?!

— Мы — нация господ! — пьяно орал Биг. — Мы — цвет мира!

Айз дал ему разок по шее.